ШЕПОТЫ И ТЕНИ (7)

Анджей Юлиуш САРВА

Шепоты и тени (7)

Андрей Федорович Гричихин

Утро, как это часто бывает летом, выдалось немного прохладным, чтобы затем перейти в день, раскаленный добела полуденным жаром, льющимся с величественного солнечного диска в зените. После вечернего рассказа тети и последовавшего за ним ночного кошмара, который в итоге я счел всего лишь неприятной галлюцинацией, я чувствовал себя как-то неуютно. А то, что сказал мне призрак, так глубоко запало мне в память, что я никак не мог избавиться от этих слов.

Я умылся холодной водой, съел быстрый завтрак, оделся и, как в последнее время я делал почти каждое утро, сбежал по склону Завойского холма к Халупкам. Я шел посередине пыльной дороги, а из открытых дверей пахло кипяченым молоком, утренним борщом и жареным хлебом (впрочем, это только у самых зажиточных, кому средств хватало и на хлеб, и на смалец).

В одну из таких дверей входил, сильно покачиваясь, какой-то высокий крепкий мужик. Заметив его, низенькая, худенькая женщина в латаной бумазейной юбке и ситцевой блузке подбежала со скалкой в руке:

— Бродяга ты, бродяга! — закричала она писклявым голосом и принялась бить мужика наотмашь, куда попало, этой скалкой. — Гляди ж ты! Детям есть нечего, а ты опять наклюкался!

Тот неловко прикрывался руками и ворчал:

— Ах ты, охальница! Колотовка! Ты ж мне сейчас зубы повыбивашь. Чегой-то сразу бродяга? Так уж и бродяга... А где я бродяжу? Вот выпил человек малость, на пару часов расслабился — и сразу уж бродяга.

Однако он был явно слишком измучен пьянством и бессонной ночью, и ему едва хватало сил отбиваться от бабы, как от настырной мухи. Был бы он чуть сильнее и трезвее, наверняка бы ей врезал так, что она пополам бы сложилась. Она же осознавала свое превосходство и рьяно, с явной радостью им пользовалась.

Я усмехнулся, хотя, так по правде, повода для смеха не было. Постепенно я углубился в тенистый овраг, ведущий меня прямо к Розальке, на луг, где она пасла корову. В конце оврага широко разлилась лужа, еще не высохшая после позавчерашнего дождя. Ее топкие берега облепили тысячи бабочек и мотыльков; другие же, те, кому не нашлось места, порхали над лужей, стремясь присесть и всосать в себя немного влаги, пытались протиснуться между счастливчиками, что, выпустив гибкие хоботки, пили капельки, сверкающие на поверхности почвы. И где-то в этой клубящийся туче белых крылышек заблудился одинокий голубой мотылек.

Обогнув лужу и распугав при этом бабочек, я пересек наискосок луг, поросший короткой густой травой и усеянный то здесь, то там белыми головками маргариток. Ближе к берегам ручейка, который, тихо журча, извивался у края этого луга, росли кустики золотистых лютиков и водяного перца. По другую сторону в сухом месте, на легком возвышении были видны заросли цветущего пурпурного чертополоха, пучки белокудренника и серебристо-серые метелки полыни, покрытые перистыми листьями. От этих растений, разогретых августовским солнцем, расходился по округе характерный сильный горько-бальзамический запах.

Солнце припекало мне спину, но нежное, едва заметное дуновение теплого ветерка приятно ласкало лицо. Вдруг я почувствовал, как по спине у меня пробежала холодная дрожь. Боковым зрением я отметил, или по крайней мере мне так показалось, промелькнувший украдкой сутулый, полусогнутый силуэт. Он никоим образом не походил на тень, это скорее напоминало набросок художника с нечеткими размытыми контурами. Холод встряхнул меня, я внезапно остановился и внимательно осмотрелся вокруг, но никого не заметил. Пчелы, жужжа и позванивая, кружили роем в белокудреннике, а воробьи яростно спорили на ветвях раскидистых ив, зависших над руслом ручейка.

Немного дальше, у подножия лысого обрыва желтой лессовой стены на разложенном на траве переднике, прячась в тени, сидела Розалька. Корова спокойно паслась в паре шагов от нее. При виде девушки сердце забилось сильнее, и я ускорил шаг. Розалька заметила меня, но, в отличие от всех предыдущих наших встреч, не проявила радости при моем появлении. Я подошел к ней и протянул руки:

— Розалька!

Она пожала плечами, не скрывая написанного на ее лице неудовольствия.

— Оставь меня, — буркнула она.

— Розалька, что случилось? Почему ты такая? Что я тебе плохого сделал?

Она вновь пожала плечами. Не сдаваясь, я захотел ее обнять и прижать, но она решительным движением отодвинула мои руки.

— Оставь меня. Я хвораю уже несколько дней.

— А что с тобой? Ты раньше мне ничего не говорила.

— Не говорила. Я просто думала, что чем-то отравилась. И у меня всё пройдет. Но не проходит. А я всё хуже себя чувствую. С утра до ночи я как-то странно устаю, и голова у меня кружится. Раз мне хочется плакать, а раз смеяться. О тебе я думаю не так, чем прежде. Иногда мне тебя не хватает, когда тебя нет со мной, а в другой раз я хотела бы, чтобы ты уже больше никогда не приходил. Ну и боюсь, что эта болезнь со мной приключилась...

Испуганный я воскликнул:

— Какая болезнь? О чем ты говоришь, Розалька?

— Так умерших от которой на Четверге хоронят.

Я почувствовал, как у меня проступил холодный пот и подкашиваются ноги.

— Почему ты так думаешь, Розалька?

— Потому что уже пару дней это, и стыдно мне тебе об этом говорить.

— Эй, ну какой там стыд, ведь мы же знаем друг друга с детства. Говори быстро, а то я с ума сойду.

— Ну я тебе уже всё сказала. Каждое утро и каждый вечер мне становится дурно. Чего-то у меня и рвота, и груди сделались какие-то набухшие и болезненные.

— А чистит тебя тоже?

— Нет, не чистит, этого еще не хватало.

— И сколько дней у тебя это недомогание.

— Не знаю точно, но будет уже, наверное, больше недели.

— Ай, Розалька! Ну ты и страха на меня нагнала. Это не холера. Если бы это была холера, тебя бы уже в живых не было. Это должно быть что-то другое. Скорее всего, так, как ты думала. Отравилась чем-то несвежим. Тебе стоит еще два-три дня попоститься, и увидишь, что всё пройдет.

— А что ты думаешь, что я обжираюсь? Только корочку хлеба и немного воды, потому что есть тоже не могу. Я уже довольно напостилась — и ничего.

— Я говорю тебе, еще два-три дня, и...

Мне не удалось закончить фразу, потому что Розалька вскочила на ноги и, отвесив мне сильный тумак, заорала:

— Знаешь что, иди-ка ты отсюда! Ты только меня разозлил.

— Но... — я пытался защищаться, но она не дала мне уже сказать ни слова. Она подняла с земли передник, взяла поводок, к которому была привязана корова, и, ударив ее слегка ивовой веткой по заду, погнала дальше, не оглядываясь уже на меня и ничего не говоря, всхлипывая только тихо и верхом ладони отирая себе глаза.

Я тогда постоял еще пару минут, глядя на удаляющуюся девушку. В конце концов я все-таки махнул рукой, собрался и двинулся назад, в сторону города.

* * *

Я был зол, и было мне грустно, потому что я ведь ничего такого не сказал и не сделал, чтобы это оправдывало поведение Розальки, ее капризы. Я подумал, однако, что когда у нее болезнь пройдет, то и настроение улучшится. Я шел так шаг за шагом по тенистому оврагу, задумавшись, что теперь буду делать, как вдруг за спиной услышал топот конских копыт. Я отступил с середины дороги на обочину, одновременно оглянувшись. Я заметил знакомую фигуру — шагом ко мне приближался капитан Андрей Федорович Гричихин, с которым я познакомился на сеансе у тети. Сначала он помахал мне рукой, а потом приложил ее к козырьку, приветствуя меня по-военному:

— Здравствуй, парень. Куда ты идешь?

— А, здравствуйте, — ответил я вежливо, — В город.

— Так пошли вместе, — офицер перешел на польский, которым он владел всё лучше. — А может, сядешь за мной? Быстрее бы добрались.

Однако он быстро сориентировался в неуместности этого предложения и засмеялся:

— Уж я бы тебе услужил. Тебе же нельзя публично афишировать себя вместе с врагом.

Я натужно улыбнулся и ничего на это не ответил, надеясь, что он пришпорит коня и поедет быстрее, а меня оставит в покое. Однако мой товарищ не отступал. По его лицу было видно, что ему скучно и он бы хотел с кем-то поболтать.

— Что это ты такой грустный и неразговорчивый кавалер? — спросил он.

— А вы что, всегда радостный? — я пожал плечами и скривился.

— О! Я уже понимаю, в чем причина твоего дурного настроения. Пустой карман, и копейка в нем не звенит. Я правду говорю?

— Как раз нет. У меня есть деньги.

— Ну раз не деньги,-тогда не может быть ничего другого, только девушка, — усмехнулся он триумфально. — Ну, не будь таким букой, скажи, я прав?

— Ну да, правы, — неохотно подтвердил я.

— А что, другого себе нашла?

— Нет, не в этом дело. Она не в настроении. Болеет. Нет настроения.

— Болеет, говоришь? Известная отговорка. Не переживай. Не она одна на этом свете, — сказал он и презрительно махнул рукой.

— Вы не правы, запротестовал я. — Другой такой, как она, нет.

— И кто же это чудо? Как ее зовут?

— Розалька.

— А где она живет? — капитан докучал мне и дальше вопросами. Понимая, что мне от него не отвязаться, я сдался и вступил в беседу.

— Да здесь, на Халупках.

— На Халупках? А кто же она?

— Обычная девушка. Местная.

— Местная? — офицер чрезвычайно удивился. — Так она бедняжка! Крестьянка или того хуже. А ты же дворянин. Или как это там по-вашему? Шляхтич! Как же это так? Ничего из этой любви и не выйдет. Поиграешь немножко и пойдешь в другую сторону. А ее оставишь при своих. Найдет она себе какого-нибудь мужа, а ты другую девушку. Женишься на ней. Будут у тебя дети, тоже дворяне. Забудешь.

— Нет, я никогда ее не забуду.

— Ты молод. Горячая голова, горячее сердце, быстрые слова. Поживешь, и другая картина мира у тебя сложится. Жизнь — это не сказка. Жизнь — это суровая реальность. Да, наша природа сложнее, чем нам хотелось бы признать.

Я на него зло посмотрел.

— Ну-ну, парень, спокойно. Я знаю, что говорю. Ответь на один вопрос. Только искренне.

— На какой еще вопрос мне нужно отвечать?

— Положа руку на сердце, ты женишься на ней? Ну? Женишься?

Я не ожидал, что он так открыто поставит вопрос и растерялся, потому что, собственно, ни о чем таком я вообще не думал. Поэтому ему ничего на это не ответил.

— Сам видишь. Молодость — прекрасная вещь, пока с настоящей жизнью не сталкивается. Развлекайся, пока можешь. А что будет, не думай. На размышление еще много времени у тебя будет до глубокой старости.

— Вы подлый и циничный, Андрей Федорович!

— А, да, — согласился он со мной. — Я такой, потому что тоже жизнь мне уже свой счет предъявила. А ты только в нее вступаешь. А собственно, я не циничен, а мудрость имею. И иное, нежели у тебя, видение мира. И потребности другие, и желания тоже.

— И как вас это жизнь покусала, словно ядовитая змея какая-то, что вы так разочаровались.

— Это не то, что ты думаешь. Конечно, может быть, чуть-чуть и покусала. Ну и некоторые тайны я узнал, мудрость приобрел, как я уже сказал, благодаря чему на жизнь смотрю немного отстранено. То, что для других важно и ценно, мне кажется только смешным. Моя мера выше, чем заработанный мешок рублей, хозяйственная жена и свора детей.

Заинтриговали меня эти его таинственные слова.

— А расскажите больше. Это интересно.

— Заходи ко мне на квартиру, больше услышишь. А сейчас не место и не время для этого. Так что, зайдешь?

— Я уже как-то обещал. Надо бы слово сдержать. Потому хорошо, зайду.

— Так не откладывай визит. Может, сегодня вечером. Ты знаешь, где у меня квартира?

— Знаю. Хорошо, пусть будет сегодня вечером.

— В восемь?

— В восемь.

— А мама не будет против? Или эта пожилая особа?...

— Нет, они уже относятся ко мне как взрослому. У меня много свободы, доверяют мне.

— Тогда хорошо.

* * *

Капитан в форменных брюках, домашней куртке и расстегнутой полотняной рубашке без воротника сидел на софе. Я расположился напротив на не слишком удобном плюшевым кресле, немного глубоком для человека моей комплекции, в которое я то и дело проваливался почти по плечи. Капитан в левой руке держал зажженную ароматную сигару и время от времени элегантно жестикулировал ею. В правой руке у него была рюмка, наполовину наполненная араком. Передо мной же стояла чашка с чаем и блюдечко с ежевичным вареньем.

— Где-то два года тому назад мой полк расположился в одном маленьком городишке в Тобольской губернии. Мы, офицеры, там очень скучали и поэтому всячески искали способ убить эту тоску. Одни играли в карты, другие напивались, как только предоставлялась такая возможность, а третьи устроили охоту на женщин. К этим последним принадлежал и я. Это был своего рода вид спорта. Мы даже делали ставки, кто какую девушку быстрее соблазнит. А один раз я познакомился с девушкой, которую звали Ольгой. Какая это была красавица! Не такая, как все, какая-то серьезная, задумчивая. Она заставляла меня робеть, но от этого становилась для меня большим вызовом, чем все остальные девицы, вместе взятые, которых я до сей поры соблазнил. И я не отваживался ее штурмовать. Я стал за ней ухаживать. И я сам не заметил, как не она в мои, а я в ее сети попался.

Я уже оставил идею ей овладеть, но я готов был на ней жениться, хотя она была всего лишь купеческой дочерью. Я собирался с силами чтобы сделать ей предложение, только до этого не дошло. Когда однажды жарким днем мы в саду ее отца пили лимонад, она посмотрела глубоко мне в глаза и как-то серьезно, так, что меня аж дрожь пробрала, произнесла: «Я знаю, чего бы ты хотел, но твоей женой я не стану. Если бы я стала ею, то ты не смог бы овладеть мною. А я знаю, что ты так сильно этого хочешь. Впрочем, и я тоже». Когда же я спросил, почему так, ведь сказанное ею звучало как-то странно и непонятно для меня, она ответила, что понять смысл ее слов я смогу, если поговорю сначала с неким благочестивым старцем, и спросила, желаю ли я этого. Заинтригованный, я согласился. Тогда она взяла с меня клятву сохранить в тайне всё, что с этого момента я узнаю. Я охотно поклялся, ведь я так в нее влюбился, что даже дьяволу душу отдал бы, только бы она стала моей.

Он помолчал с минуту, после чего серьезным голосом продолжил:

— Если ты, парень, хочешь услышать продолжение этого рассказа, ты также должен мне поклясться, что не выдашь никому то, что сейчас узнаешь.

Сказав это, он вопросительно на меня посмотрел. Нетрудно догадаться, как сильно он меня заинтересовал, поэтому я охотно кивнул головой, однако он настаивал, чтобы я дал настоящую клятву. Когда я наконец уступил и исполнил это требование, он продолжил рассказ:

— Прошло не более двух-трех дней, и Ольга тайно увезла меня далеко от города, где на окраине какой-то деревушки, в маленькой хижине жил старец. Ничем особенным, судя по внешнему виду, он не отличался. Его лицо, аскетичное и худое, обрамляла длинная седая борода. Взгляд же у него был необычайно умный, хотя в его глазах время от времени блестело что-то опасное и сумасшедшее.

Ольга упала перед ним на колени и поцеловала ему руки. Старец приказал ей подняться, а затем велел нам обоим сесть на какие-то искусно вырезанные табуретки, стоящие у широкого дубового стола, после чего замолчал, повесив голову на грудь. Внезапно он вскинулся, как конь в упряжке, поднялся со стула, наклонился вперед, надавил руками на мои плечи и впился в меня своими глазищами. Он буквально сверлил меня взглядом. Я почувствовал себя как-то неуютно, а потом меня и вовсе охватил страх. Не знаю, как долго это продолжалось, секунды или минуты, а может, часы, потому что я потерял счет времени. Я чувствовал только, как он вгрызается мне в душу, как скрипит зубами, как откусывает кусок за куском. Наконец он отодвинулся от меня и сказал: «Значит, ты хочешь быть подле Ольги?» «Не подле Ольги, а с Ольгой». «Пусть будет так. Но для того, чтобы с ней быть, ты должен отречься от того, во что ты сейчас веришь, и нашу веру принять».

В первый момент я не знал, что на это ответить, но, как я уже тебе ранее говорил, я был готов дьяволу душу продать, лишь бы она стала моей. Однако я колебался некоторое время, так как осознал, что, отвергнув православие, могу попрощаться с мундиром. А кто знает, не отправят ли меня потом в ссылку в Сибирь. Старик же как бы читал мои мысли и сказал: «Не беспокойся, в церковь ты продолжишь ходить и перед иконами поклоны бить. И свечки ставить. Если ты и пристанешь к нам, то в тайне». — «Но кто вы такие?» — спросил я наконец. «Мы люди Божие», — ответил на это старец. «Хлысты!» — воскликнул я с удивлением. «И так нас называют», — подтвердил он. «Но... но я не могу. Ведь то, что о вас говорят... Если это правда, что говорят... Эти ваши мерзости...» Я смотрел на него с удивлением, потрясениям и отвращением одновременно. Однако он, сохраняя каменное спокойствие, подтвердил мои слова и сказал: «Да, это правда. Я знаю. Знаю, в чем нас обвиняют... и справедливо обвиняют...» Здесь он прервал свою речь и потом спустя минуту молчания продолжил: «Я знаю наши грехи. Они неисчислимые и очень мерзкие, но есть у нас такая сила раскаяния и такая наивная детская вера в Милосердие Божье, что я уверен, что в конце дней наших суждено нам будет вечное пребывание в райском счастии лицом к лицу с Богом и что уже к новой жизни в другом теле для новых страданий мы не родимся. Ведь мы после каждого покаяния снова становимся чистыми, как младенцы, что были омыты водой Святого Крещения». Слушая эти слова, Ольга снова пала на колени и, осыпая поцелуями руки старца, целуя ему ноги и край балахона, восклицала: «Христос¹ наш, спаситель наш. Молись за нас, грешных. Бог услышит твои молитвы». Он же, с полным достоинством, глядя на нас, отвечал: «Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа я благословляю вас. Признайте свои грехи. Христос Спаситель быстро явится. Страдайте, памятуя о Его муках и смерти. Истязайте тела ваши ради любви Господней». Ольга потянула меня за собой, так что я упал на колени перед старцем и также начал целовать его руки, а он снова нас поднял, к груди по очереди прижал и вновь велел сесть на табуретки, после чего произнес краткое поучение, нечто вроде символа хлыстовская веры: «Такову заповедь дал Бог человеку, чтобы от всякого дерева в саду Эдемском мог есть, а от дерева познания добра и зла есть запрещено ему, потому что, как только он съест с него, то сразу умрет. «Только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть». И сказал змей жене: «Нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло»². Но это не так, обманули нас, потому что то, что является Добром, желает Свободы, а Зло любит подданство и неволю. Ничто на небе не пребывает в подданстве. Ничто на Земле не свободно. То, что было засеяно, не всегда будет собрано. Однако то, что собрано, всегда было засеяно. Если же вы не познаете как добро, так и зло, вы не станете свободными и не сможете спастись, поэтому и грешить охотно, грешить всем своим сердцем, всем разумом и всей волей, ибо одним только раскаянием мы можем достичь спасения, и поэтому следует нам грешить, чтобы иметь повод для раскаяния. Когда Бог посылает нам искушение, мы должны принимать его с радостью и охотно, чтобы можно было потом покаяться. Дети мои, разве первое слово жизни и правды, которое Христос принес для нас, людей, не звучало: «Покайтесь»? Но как же это сделать, если ранее мы не согрешили?»

И наконец старец спросил меня, хочу ли я вступить общину. Когда я это подтвердил, он мне сказал, что если в миру у меня была жена и венчание в церкви, то этот мой брачный супружеский Союз стал уже недействительным. Со своей половиной я должен жить чисто, как брат с сестрой. На ее место я обязан взять себе жен духовных. А «жен духовных» можно иметь столько, сколько я пожелаю, даже больше десятка. С ними дозволено мне будет телесно совокупляться, что по крайней мере является не грехом, а заслугой и именуется любовью Христовой. Я сказал, что у меня никогда не было жены и венчания в церкви. Тогда старец спросил меня, хочу ли я взять в духовные жены Ольгу, а когда я это рьяно подтвердил, он сказал, что мы вступим в союз во время радения — обряда, который люди Божии проводят по ночам. Наконец он простился с нами, остальное я говорить тебе не буду. Вот только то скажу, что я стал хлыстом.

Капитан замолчал и посмотрел на меня несколько насмешливым взглядом, пожалуй, даже с любопытством, какова будет моя реакция. Я же, выслушав этот рассказ, не знал, что и говорить, поскольку, конечно же, испытал шок. О хлыстах я уже ранее слышал, в том числе и такие вещи, от которых волосы встают на голове дыбом. Один сплошной ужас, а тут вдруг сижу напротив культурного мужчины, дворянина и офицера, который вот так, без малейшего стеснения доверяет мне свои грязные секреты. Я не знал, что ему ответить, и в итоге решился только на один короткий вопрос:

— А с какой целью вы всё это мне рассказали, Андрей Федорович? Ведь вы меня не знаете, а доверили мне такой опасный секрет.

— Во-первых, я тебя немного знаю, потому что я за тобой уже с некоторых пор наблюдал, особенно на спиритическом сеансе. А во-вторых, кто ж тебе поверит, если даже ты пойдешь и разболтаешь то, что здесь услышал. Самое большее, люди сочтут, что ты безумец!

— Ну так-поведайте мне наконец эту тайну, зачем вы меня в свои личные дела посвятили?

— Так слушай. Меня перевели сюда, в Царство Польское, а моя Ольга осталась в Тобольской губернии. Мне хочется выть от тоски по ней из-за этой разлуки, потому что я хочу иметь ее здесь, рядом с собой, но она не приедет, если не сможет здесь наказов веры своей исполнять. А как же она будет их исполнять, если нет здесь ни одного корабля с кормчим Христом-пророком во главе, то есть нет здесь ни одной хлыстовской общины со своим начальством. Поэтому я подумал, что, может, сам здесь организую такую. Я буду кормчим Христом, а кормчей — моя Ольга. А адептов постепенно наберем. Ты мог бы быть первым...

— Я? Я? Но я же и не русский, и не... Я... я ведь католик! Что вы, Андрей Федорович! Что вы!...

Капитан только усмехнулся и ответил:

— А кто же тебе будет запрещать и дальше в костел ходить, от своей веры явно отрекаться, Сибирью рисковать?

— Я не понимаю, а вы? Как же с вами в итоге?

Капитан затянулся сигарой, дым он выпускал медленно, формируя из него небольшие правильные колечки, после чего допил остатки арака, наполнил рюмку снова и на сей раз опустошил ее одним духом. Ничего не говоря, он посмотрел на меня, как бы ожидая, как я теперь себя поведу. И тогда меня осенило:

— Вы курите, пьете. Вы никакой не хлыст. Вы не только попов, но и хлыстов обманываете. Ради женщины. Вы действительно любите. А может быть, это не любовь, а какая-то болезненная страсть. И если ее не удовлетворите, она сожжет вас, пожрет и уничтожит. Ну скажите сами! Скажите, Андрей...

— Умный мальчик. Я не ошибся, умный мальчик!

— Так... Так во что вы верите, Андрей Федорович? Во что вы верите? В какого бога? Кого почитаете?

— А... в себя я верю. Самого себя только почитаю. Я сам для себя бог. А с точки зрения морали хорошо то, что служит моему удовлетворению.

Он посмотрел на меня из-под прищуренных век с ироничной усмешкой на искривленных стиснутых губах. Из-под белесых усов мелькнули белоснежные, острые, как у волка, зубы.

— Андрей Федорович... Я начинаю бояться вас... Кто вы?...

— А ты как думаешь?... Дьявол...

Я вскочил из кресла и, не прощаясь, выбежал из квартиры русского.

Он прошел со мной несколько шагов, крикнув на прощание:

— Ты вернешься раньше, чем тебе кажется. До свидания.

— Не дождешься, — буркнул я себе, чувствуя, как волосы встают на голове дыбом.

Перевод с польского М.В. Ковальковой

___________________________________________

1Христос — один из титулов начальства в секте хлыстов. (Прим. Автора).
2Книга Бытие 3:4,5.

ПОКУПКА:

Tрадиционная книга - Россия
Tрадиционная книга - Amazon

Электронная книга - Польша

Copyright © 2017 Andrzej Juliusz Sarwa

All rights reserved.

ШЕПОТЫ И ТЕНИ (6)

Анджей Юлиуш САРВА

Шепоты и тени (6)

Дорожная сумка монаха

Тетя из очередной своей поездки в Варшаву вернулась измученная и немного нездоровая. Она пролежала несколько дней в постели, жалуясь на покалывание в грудной клетке и на тупую боль в затылке, однако так и не согласилась, чтобы ее осмотрел врач.

— А что они вообще понимают?... — бурчала она, имея в виду медиков. — Что мне суждено, того не миновать... Вечно жить я все равно не буду. И даже не хотела бы, по большому счету...

Однако через некоторое время она почувствовала себя лучше и вернулась к прежним занятиям. Я видел, что мама, хотя и не признаваясь в этом, явно почувствовала облегчение, ведь до сих пор она видела тетю всегда полной сил и, кажется, даже представить себе не могла, что та сделана не из стали, что стареет всё больше и в добром здравии до конца своих дней оставаться не может.

А ведь для моей мамы было так важно, чтобы тетя как можно дольше сохраняла здоровье и наилучшую форму, потому что именно на тете в основном лежало содержание дома и забота о семье.

В один из вечеров после ужина мы уселись втроем в гостиной и, попивая слабый чай с лимоном, говорили о том и о сем. Внезапно тетя, прервав тему разговора, воскликнула:

— Простите, но у меня вновь может вылететь из головы. У меня есть новости о том монахе, который останавливался здесь, Элиза.

Мы навострили уши.

— Я узнала, что весь этот арест был банальной ошибкой. Его приняли за кого-то другого. Властям донесли, что в тот же самый день в окрестностях Сандомира должен нелегально пересечь границу некий эмигрант-эмиссар, и поэтому, когда появился монах, жандармы почему-то решили, будто это он и есть. Отсюда и всё недоразумение. Его выпустили из-под ареста, дав понять при этом, что ему следует как можно скорее покинуть территорию Царства Польского. В сопровождении жандармов он сел в Варшаве в вагон Венской железной дороги и отправился в Краков. И мне почему-то кажется, что ему нет смысла сюда возвращаться. Слишком много у него было связано с нашим городом неприятностей, и сомневаюсь, захочется ли ему вновь здесь появляться, рискуя попасть под арест, а может быть, даже в тюрьму.

— Но тетя, — воскликнул я. — Мне кажется, что ты не права, ему есть за чем возвращаться.

— Ну и за чем же? — заинтересовалась тетя.

— За своей дорожной сумкой, которую он в момент ареста забыл и которая до сих пор лежит на дне моего шкафа.

— В первый раз слышу, — мама грозно сдвинула брови, взглянув на меня.

— А, ну я забыл сказать тебе об этом... Действительно забыл, — я стал оправдываться, сильно смутившись.

— Принеси эту сумку. Если там какие-то ценные вещи, подумаем, каким образом монах мог бы их получить назад.

Через минуту тетя, сморщив лоб, открывала забытый багаж монаха. Она заглянула внутрь, покопалась сверху, но не нашла ничего ценного. Какие-то кальсоны на смену, пара штук нижнего белья. Однако обследуя сумку снаружи, она нащупала пальцами где-то ближе ко дну некий твердый прямоугольный предмет. Перевернув сумку вверх дном, она высыпала всё ее содержимое на пол. И тогда на кипу одежды выпал не слишком большой сверток, замотанный в льняной лоскут и перевязанный ремнем.

Тетя, явно заинтригованная и сильно взволнованная, дрожащими руками развязала ремень и сняла ткань. Внутри обнаружились какие-то старинные пергаменты и бумаги. На самом же верху лежала овальная миниатюра, нарисованная гуашью по слоновой кости. Оправлена она была в уже немного потертую рамку из майнгеймского золота¹ и покрытую сверху настоящим золотом. Миниатюра представляла собой искусный портрет мужчины во цвете лет. Он смотрел на нас с ухмылкой на устах, и в этом выражении ощущалось некое богохульство. Слегка прищуренные глаза с иронией и уверенностью в себе глядели куда-то вдаль. В них читалось некое безумие. Безумие, которое не остановилось бы, пожалуй, ни перед чем, ни перед какой мерзостью. И было в этом лице нечто... дьявольское.

От этого портрета бросало в дрожь... Тетя с нескрываемым страхом, осторожно взяла портрет двумя пальцами и, пододвинув свечу, поднесла его к глазам. Она принялась внимательно рассматривать через лорнет демонический облик, и чем дольше она изучала его, тем больше бледнела и ужасалась. Наконец, с трудом оторвав взгляд от портрета, она подняла голову и, взглянув на меня, задрожала и прошептала:

— Нет. Ох, нет... Мои глаза, наверное, обманывают меня. Невозможно такое сходство в чертах лица.

— О чем ты говоришь, тетя? О чем говоришь?

Мама, наблюдавшая за тетей с самого начала, сама испугалась.

А тетя, не слушая ее, принялась нервно перебирать древние документы. Она явно хотела узнать, кто этот мужчина с портрета.

— Станислав Семберк из Крикоса... или, как его теперь называют, из Трикоса... Человек нам чужой и ни в каком родстве с тобой, Стась, не состоящий. Но как же ты на него похож! Ох! Как же похож!

— Да, я знаю. Знаю, кто он. И о сходстве тоже знаю, — сказал я. — Монах мне об этом рассказывал. Он тоже удивлялся.

— И был прав, — тетя с грустью покачала головой. — Мужчина с портрета выглядит, как твой брат-близнец, за исключением этого... демонического взгляда.

— А кем он был, этот Станислав Семберк? И что он может иметь с нами общего? — спросила испуганная и одновременно заинтригованная мама.

— С нами? С нами наверняка ничего. Но Семберки — это интересная семья. Ой, очень интересная...

И тетя рассказала нам вкратце историю рода Семберков от переезда Теофила в Польшу вплоть до рождения его сыновей Михала и Яцека. Я решил похвастаться своим знанием, и стал рассказывать, что было дальше. Насколько я помнил из рассказа отца Мейнхарда, Михал потомства не имел, но Яцек умер вовсе не бездетным. У него был сын Станислав, который по какой-то причине сбежал из Польши в Германию и там, женившись, несмотря на преклонный возраст, успел еще произвести на свет сына Вольфганга, который продолжил род по мужской линии. Я также добавил, что, по словам монаха, который слышал это непосредственно из уст последнего представителя рода Семберков, ходили также и такие слухи: будто бы этот Станислав оставил в Польше, еще до своего побега, некого ребенка, законного или незаконного, это не выяснили. Никто никогда не приезжал из Польши и Станислава не искал.

— Из того, что ты сказал, может сложиться впечатление, что история эта проста и незамысловата. Тем не менее это не так. Это весьма запутанная история, — вставила тетя. — А кроме того, она настолько страшная, что я сомневаюсь, рассказывать ли ее дальше, учитывая не только ужас этих событий, но и твое, юноша, психическое и душевное здоровье.

Сказав это, она посмотрела на меня с грустью, после чего продолжила:

— Но ты уже почти взрослый и осознаешь, что мир жесток, а люди грешны. Впрочем, рано или поздно ты сам столкнешься с не меньшей жестокостью. А может, не дай Боже, и сам ее на себе испытаешь, поэтому пусть так и будет. Слушай всё внимательно. А может, и какой-нибудь полезный урок для себя из этого извлечешь...

Она замолчала надолго. Подперев голову рукой, она сидела, сосредотачиваясь и как бы собираясь с мыслями, наконец, глубоко вздохнув и подняв глаза кверху, она продолжила:

— Как вы знаете, я всегда интересовалась и устройством мира, и тайными вещами, и древней историей — как страны, так и ее знаменитых родов. Я любила просматривать старинные книги и пожелтевшие документы, я любила слушать рассказы и предания старых людей, я интересовалась также прошлым известных родов, связанных с Сандомиром. Путешествуя по окрестным поместьям, я копалась в архивах и библиотеках, изучая их историю. Однажды я наткнулась на интригующие сведения о семье Семберков. И хотя углубиться в историю этого рода оказалось нелегко, все же благодаря какому-то небывалому счастливому стечению обстоятельств мне удалось наткнуться на старую хронику, записанную на веленевой бумаге незнакомой рукой. Судя по стоимости материала, на котором она была записана, в ней должны были содержаться очень важные сведения. Это подтвердилось, когда я погрузилась в чтение. В начале чтение этого текста представляло для меня некоторые трудности, однако я быстро освоилась с витиеватым письмом и буквально проглотила необычный, хотя местами вызывающий отвращение и ужас рассказ. А это была история того самого таинственного рода, записанная кем-то, кто хорошо знал и Яцека, и его сына Станислава.

Род этот пользовался недоброй славой. Из-за каких-то своих темных дел он вызывал у современников отрицательные эмоции, и не напрасно. В хронике я вычитала, что Станислав фон Семберк, совершив тайную поездку в Турцию, женился на девице из благородного, но обедневшего рода. Жизнь их складывалась не наилучшим образом по причине странных практик, которым предавался сей муж. Выделив в своем замке угловую комнату с северной стороны, он устроил в ней что-то вроде сатанинской часовни и совершал там мрачные и отвратительные ритуалы в честь нечистых духов. Чего он хотел, к чему стремился, что хотел получить и чего добиться? Неизвестно. У него были власть, слава, уважение. Было и несметное богатство. У него была молодая, верная и необычайно красивая жена и дочь Розалька — прелестная, радостная и здоровьем крепкая... Он имел то, что хотел, о чем мечтал... И всё же... Каждый вечер он запирался в своей тайной комнате и, как я уже сказала, проводил богохульные ритуалы... Ходили слухи, что он вызывает дьявола, потому что хочет, чтобы тот дал ему всё, что он только пожелает, и прежде всего власть над смертью и молодостью, над природой, так будто бы он мог вечно жить, оставаясь молодым, и творить чудеса, повелевать ливнями и грозой, градом. вихрем и снежной метелью, морозом и летним зноем. Однако шло время, а у него и года прибавлялись, и власть эту нечеловеческую он так и не получил. И кажется, именно в это время он отважился на неслыханное преступление, которое должно было его наконец привести к желанной цели... Ведь когда Розальке, его дочери, исполнилось четырнадцать лет, он стал брать ее с собой в эту тайную комнату и посвящать в отвратительные ритуалы. Девушка, по природе радостная и постоянно смеющаяся, стала с этой поры молчаливой и угрюмой. На ее лице отразилось отчаяние. Хотя мать часто ее расспрашивала об этом, она никогда ни словом не обмолвилась, что вместе с отцом делает, запершись в этом храме демонов.

Но прошло не так много времени, всего несколько месяцев, и бдительный глаз матери заметил, что силуэт Розальки как-то странно округлился. Живот, прежде плоский, стал выпирать из-под ставшего внезапно тесным платья. Несчастная догадалась, что за ритуалы проводил отец дочерью, и от отчаяния впала в какое-то отупение. Достаточно быстро, однако, она взяла себя в руки и, вызвав на разговор старую, но еще крепкую и сохранившую разум няню Розальки Ефросинью Хшонстовскую, старую деву из уважаемой хотя и разорившейся, дворянской семьи, посвятила ее в свое ужасное открытие. Старуха некоторое время молчала, но в конце концов все-таки призналась, что о происходящем знала уже давно, но молчала, потому что была убеждена, что и хозяйка об этом знает и не противится. И даже больше! Добавила, что ей известно кое-что еще. После расспросов и сильного нажима хозяйки она в итоге призналась, что однажды подкралась под дверь этой богохульной часовни, где подслушала, как пан Станислав давал обещание сатане, что как только появится на свет ребенок от его связи с дочерью, он во время таинства черной мессы принесет его собственноручно в жертву Князю Тьмы. Лишь бы он исполнил его желания и требования. Хозяйка слушала эти слова, то бледнея, то краснея попеременно. Ее раздирали эмоции, а потрясение приводило в состояние шока. В конце концов она спросила у няни совета, что следует делать, потому как сама выхода из этой ситуации не видела. Няня же, немного подумав, дала такой совет немедля: как можно скорее, тайно увезти девицу подальше от отца.

Решение приняли, однако пришлось ждать подходящего момента, чтобы Станислав не сориентировался, что они намереваются сделать и намерение их не раскрыл. А мать девушки упросила Ефросинью, чтобы та тайно забрала Розальку и отвезла ее в какое-нибудь безопасное место, даже не сообщая ей самой, куда ее вывозит. Мать опасалась, что под нажимом мужа или под влиянием чего-то худшего могла бы выдать ему местопребывание девушки. Так и сделали, прошло немного времени, и старуха с Розалькой куда-то исчезли. Станислав то выкрикивал проклятья, то впадал в отчаяние и оцепенение. Он ездил по округе и спрашивал об исчезнувшей дочери и ее няне, но те пропали без вести, как в воду канули. В итоге официально было признано, что они стали жертвами разбойников.

Няня и Розалька рассказывали всем, что поедут по короткой дороге через лес в Сташев, в собор Святого Варфоломея, в часовню Божьей Матери с четками. Там они якобы хотели предстать перед алтарем Святой Розалии в день 4 сентября, когда церковь чтит эту святую, и помолиться небесной покровительнице девушки о благословении и милости.

С той поры Станислав Семберк стал проявлять еще больше странностей. Он практически не покидал уже тайную комнату, из которой почти каждую ночь доносились какие-то стоны, иногда крики как бы боли, а иногда демонический смех и невнятные слова на неизвестном языке. Что там происходило, никто не знал. Никого из слуг он к себе не звал, да и они не осмелились бы даже к дверям приблизиться. Не осмеливалась заглянуть туда и хозяйка.

И вот однажды зимней февральской ночью 1710 года, в самый канун Громницы² Станислав позвал всех домочадцев во двор и велел там поджечь бочки, заполненные смолой, из которых бушующее пламя разносило по округе смрад. Кровавый отсвет падал на свежевыпавший снег. Сам он оделся в какие-то странные багровые одежды, расшитые золотом замысловатыми магическими знаками, вознес руки к небу, откуда беззвучно сыпались толстые и пушистые снежные хлопья, и начал произносить непонятные фразы на каком-то странном языке. И вдруг небо разорвала молния, и где-то на горизонте раздался гром. Налетел ветер и с воем начал крутить языки пламени из бочек, поднимая вверх золотисто кровавые снопы искр и унося их вместе со снежной метелью, которую он раздул своим ледяным дыханием, куда-то вдаль, где они гасли в бесконечном мраке.

Все стояли пораженные, будто окаменевшие от ужаса, боясь даже глубже дышать. Наконец, демоническое зрелище подошло к концу, и Станислав, воя не своим голосом, то вызвал каких-то демонов, то выкрикивал имя своей пропавшей дочери, а затем побежал в тележную, откуда через несколько минут быстро выехал на огромном возу, загруженном до краев ящиками и сундуками.

Он нещадно бил кнутом лошадей и гнал их куда-то в метель и вьюгу, подгоняемый молниями и громом. Еще только некоторое время издалека слышалось попеременно: «Адрамалех, Берит, Фокалор, Самаэль, Узъел и Розалька-а-а!», а потом всё стихло. Вьюга прекратилась, пламя в бочках со смолой угасло. И всё вокруг окутала густая, липкая тишина. Только люди, крадучись, крестясь и всё еще дрожа от страха, расходились по усадьбе.

О Станиславе же ничего не было слышно. Одни вполголоса перешептывались, что наверняка дьявол забрал его в преисподнюю вместе со всем имуществом, что было у него в телеге. Другие же говорили, будто бы он сбежал от жены в Германию. Были и такие, что пробовали его искать в Сандомире, куда в очень давние времена, еще до занятий магией, он часто ездил и где навещал доминиканских монахов, щедро поддерживая их деньгами. И даже брошенная супруга там, у сандомирских доминиканцев, его искала, но монахи сообщили ей, что, хотя в прежние времена он действительно и был их благодетелем, однако же после возвращения из Турции прервал с ними всякое знакомство. Так что никаких вестей о нем они не имели, но с благодарностью его вспоминают и молятся за своего благодетеля и никогда не перестанут молиться. Особенно после того, как до них дошли слухи, будто сбился он с пути истинного и от Господа Бога отвернулся, и обратил свою жизнь к злым силам, и вступил с ними в связь.

Женщина осталась одна. События привели ее в состояние полнейшего отчаяния. Оставшись в одиночестве, она принялась усердно искать свою доченьку и няню Ефросинью Хшонстовскую. Однако это был напрасный труд. Они обе пропали неизвестно куда, и ни единого их следа она так и не нашла. Печаль, поселившаяся в душе, сильно подорвала ее здоровье. Она высохла, почернела и наконец июньским утром следующего 1711 года испустила последний вздох и тихо отошла к Богу.

Тетя, окончив этот странный рассказ, умолкла, и мы с мамой тоже замолчали, до глубины души пораженные тем, что услышали. Наконец я прервал молчание.

— А что с Розалькой? Что с дочерью Станислава? Она нашлась в итоге?

— К сожалению, я не нашла никаких следов. Документы, которые мне удалось разыскать, умалчивают и о ней, и о ее няне Ефросинье, которая девушку увезла в неизвестном направлении, чтобы защитить от отца, а скорее всего, и от чего-то худшего.

— А может, это все-таки правда, что говорили после их исчезновения: будто бы они обе погибли от рук разбойников, которые в то время часто орудовали в лесах? — робко произнесла мама.

— Может, и так, — ответила тетя. — Однако сведения, что они отправились через лес в собор в Сташеве, скорее всего ложные. Наверняка мать распустила такой слух, чтобы обмануть отца. Дала ему ложное направление, предполагая, что тот будет вести поиск. Скорее всего, беглянки отправились не в Сташев, а совсем в другую сторону.

Тетя почесала за ухом и продолжила:

— Я думаю, что несчастные могли отправятся скорее в сторону Сандомира и там, где королевский замок и суды, где монастыри, архидиакон и католический капитул, искать убежища и спасения. Только, кажется, несмотря ни на что, они не добрались до места, потому что, если бы они добрались, об этом стало бы известно. Такой скандал. Ой, это бы не прошло незамеченным. Об этом непременно сохранились бы сведения. И не только в судебных документах, но и в человеческой памяти. А ведь ничего такого не сохранилось. Поэтому, скорее всего, по пути они всё же жизни своей лишились.

Я хотел еще спросить тетю, что она думает об этом моем необычайном сходстве с тем самым Станиславом Семберком, но прикусил язык. Как-то мне было неловко об этом спрашивать, но тетя, по-видимому, догадалась, что тревожит мою душу, поэтому сама затронула эту тему.

— Вам наверняка обоим любопытно, что я думаю об этом необычайном сходстве Стася с тем самым фон Семберком? Ну что ж, я думаю, что сходство является следствием не родства, поскольку его нету между вами, а чистой случайности. Иногда случается так, что чужие люди похожи друг на друга, как две капли вода, и тогда мы говорим о двойниках.

— И почему же, тетя, ты так в этом уверена? — с сомнением спросила мама.

— Потому что я проследила вашу родословную на шесть поколений назад, а значит с того самого времени, когда на свет появился Станислав Семберк. Адам Шлопановский, рожденный в 1630 году, взял у жены девицу Малгожату Порай-Бадовскую, рожденную в 1639 году, и имел от этого брака сына Антония, родившегося в 1655 году. Антоний Шлопановский и Жизель де Витте, рожденная в 1672 году, родили Богумила в 1705 году. Этот самый Богумил женился на Марьяне Корейво, родившиеся в 1728 году, и имел от нее сына Ежи, родившегося в 1760 году. Этот самый Ежи взял в жены девицу Анелю Добжинецкую, родившуюся в 1787 году, и они произвели на свет твоего, Элиза, мужа Людвика (Господи, спаси его душу!), родившегося 1810 году, а потомком этой последней пары являешься ты, Стась, рожденный в 1864 году. И где здесь место для Семберков? — тетя измерила меня триумфальном взглядом. — Это по главной линии, но я исследовала также побочные, и нигде никакого Семберка ты не найдешь!

— А может быть, с моей стороны есть какое-то родство с этим уродом? — не сдавалась мама.

Тетя одарила ее полузлым-полуснисходительным взглядом.

— Не раздражай меня, Элиза. Мне что, представить свою родословную до шестого колена? Уверяю тебя, что и там Семберков ты не найдешь. Но довольно уже об этом. Уже поздно, пошли спать.

Тетя энергично поднялась из-за стола, попутно собрала весь комплект тайных старинных документов и, крепко сжав их в руках, отправилась свою комнату, и нам не оставалось ничего, как последовать ее примеру.

* * *

Что-то неведомое вырвало меня из глубокого сна. Я резко вскочил и сел на кровать с ясным сознанием. А в комнате царила смоляная темнота. Не знаю почему, дрожь пробежала по всему моему телу. Вдруг где-то на фоне оконного проема, который светлым пятном выделялся из темноты остальной части помещения, замаячил какой-то неясный человеческий силуэт. Я напряг зрение и в свете луны, которая как раз медленно стала выползать из-за тучи, заметил... фигуру неизвестного мне мужчины. С виду он производил впечатление престарелого и слабого. Стоял он неуверенно, опираясь плечом о оконную раму. Лица гостя я не мог рассмотреть, потому что его скрывал широкий натянутый на глаза капюшон. Пришелец направил на меня высохшую костлявую, покрытую сморщенной кожей руку, а когда я приблизился, он повернулся немного боком, как бы опасаясь, что я случайно могу заметить черты его лица. В этот самый момент я услышал плачущий приглушенный голос, полушепот-полужалобу, напоминавший скорее скуление побитой собаки. Он тихо жаловался, пытаясь меня убедить и возбудить во мне сочувствие к себе:

— Этот второй центр силы не признает меня равноправным партнером...

И жалоба внезапно переросла в рыдание.

Я скорее был дезориентирован, чем напуган. Я не знал, как реагировать на то, что я видел и слышал. Теперь голос старца стал каким-то странным, приближавшимся к границе шепота и шипения... Слова, только что им сказанные, проникли в разум, а затем расползлись по всему моему телу, просочились в каждую ткань, задели каждый нерв, осели в костях. И я почувствовал к нему столь глубокое сочувствие, что почти зарыдал вместе с ним.

И тогда откуда-то, из неведомой дали я услышал другой голос: спокойный, мужской, глубокий, успокаивающий, но решительный, который произнес твердо только три слова:

— Предостерегаю... предостерегаю... предостерегаю...

И тут же призрак у окна лопнул, как мыльный пузырь, и только в ноздри ударил мне какой-то сладковатый и дурманящий запах, будто бы запах гниющей плоти и начинающего разлагаться трупа...

Перевод с польского М.В. Ковальковой

___________________________________________

1Композиция, похожая на золото, состоящая из меди цинка и олова.
2Пресвятая Мария Громница, Сретенье Богородицы, отмечается 2 февраля в Католической (западной) церкви или 15 февраля в восточных церквах.

ПОКУПКА:

Tрадиционная книга - Россия
Tрадиционная книга - Amazon

Электронная книга - Польша

Copyright © 2017 Andrzej Juliusz Sarwa

All rights reserved.

ШЕПОТЫ И ТЕНИ (5)

Анджей Юлиуш САРВА

Шепоты и тени (5)

Розалька

Я почти бегом спустился по крутой Завихойской улице. Внизу напротив холма, именуемого Змееградом, я свернул налево на узенькую, немощеную, покрытую толстым слоем мелкой пыли улочку. Миновав не слишком широкий уступ, я начал подниматься по этой узкой дороге на довольно пологий холм, разрезанный неглубоким оврагом, в низкие склоны которого вросли крытые стерней полуземлянки.

Уже издалека можно было почувствовать идущий почти из всех лачуг запах говяжьего бульона и жареных котлет. Ясное дело — воскресенье. После целой недели скромной, а порой и очень скудной еды, в праздничный день люди позволяли себе эту роскошь — покупать полкило или килограмм, на сколько кому хватало средств, говяжьего мяса. На косточке варили бульон, а мясо перемалывали, обильно смешав его с булкой, намоченной в молоке, приправив луком и яйцом, и из фарша готовили эти самые котлеты.

Дети в ожидании обеда играли посреди пыльной дороги, не обращая внимания на то, что прошлым вечером они были тщательно отмыты, а нынче утром чисто одеты. Играя, они набирали полные горсти пыли и кидали вверх. Двое мальчишек соревновались друг с другом, гоняя кочергой конфорку от плиты по дорожке с выбоинами. Было шумно и весело.

Откуда-то из глубины улочки, из какого-то миниатюрного дворика доносился красивый альт девичьей песни:

А я парень молодой.

И красивый сам собой,

Черный волос, профиль строгий,

Но немного кривоногий.¹

Я улыбнулся, услышав эти слова, глубоко вдохнул в себя воздух Халупок, который ассоциировался у меня с воскресными прогулками прежних детских лет, когда мама приводила меня сюда, где я появился на свет. И вновь я почувствовал себя спокойным, счастливым, беспечным…

* * *

— Стась! — раздался рядом девичий голос. Я остановился и огляделся. На высоком пороге входной двери сидела худенькая молоденькая девушка и улыбалась мне.

— Розалька! — воскликнул я, искренне обрадовавшись ей. — Розалька Ручинская!

Я повернулся к ней и, опершись о забор, сколоченный из неотесанных сосновых досок, начал разговор:

— А давно мы с тобой не виделись, да?

— О, очень давно, — кивнула она. — Уж скоро как два года.

— И где же это ты была? Я не видел тебя ни городе, ни здесь. А я часто заглядываю на Халупки.

— А ... Я на службе была... У одних господ, в Калише. Думала на кухарку выучиться.

— И что? Вернулась? Плохо тебе было там?

— Отец забрал меня, потому как слишком много работала за миску супа и старое тряпье.

— И что теперь собираешься делать?

— Не знаю... Что-нибудь там родители придумают, может, само как-то устроится. А может, замуж пойду, — при этих словах она игриво улыбнулась и взглянула на меня. Улыбнулся и я.

— А, ну, конечно, замуж — это лучшее решение. А у тебя есть уже кто-нибудь на примете, кто-нибудь ухаживает за тобой?

— И не один! — ответила она, явно не скрывая гордости.

— Неудивительно! Ты красивая, Розалька, потому и ухажеров у тебя много.

Она покраснела, смутившись, но тут же подняла вверх свои плутовские глазки и кокетливо спросила:

— А тебе, Стась, я нравлюсь? — тут она смущенно осеклась. — Может, мне уж и нельзя к тебе так обращаться? Только... панич².

— Ай, Розалька, Розалька! Да мы же почти ровесники. А наши игры в прятки и бег наперегонки «под грушу»... Помнишь? И сколько тебе сейчас лет?

— В феврале уж шестнадцать годков миновало.

— Ну видишь, я ненамного старше тебя и по-прежнему тебя подружкой считаю. Слушай, а тебе еще нужно что-нибудь сейчас делать? Помогать с обедом?

— Нет, всё что нужно было, я сделала: тесто на клецки замесила, порезала, отварила. А матушка сделает всё остальное. Картошка варится, котлеты жарятся. Она меня даже из кухни прогнала, чтобы я у нее под ногами не мешалась.

— А раз так, то что нам тут торчать и забор подбирать? Пойдем пройдемся что ли, а?

— Ой, можно ли? — заволновалась Розалька.

— Так мы куда-нибудь недалеко сходим. На Долы или куда-нибудь на межу в поля. Посидим, поговорим, вспомним наши детские игры.

— Хорошо, я только маме скажу. Без ее согласия я не пойду, — и сказав это, она крикнула:

— Мама! К нам Стась Шлопановский зашел и зовет до обеда прогуляться в Долы. Можно?

Старая Ручинская вышла во двор, вытерла жирные от котлет руки о фартук и, обрадовавшись, воскликнула:

— О! Стась! Я так рада тебя видеть! — после чего она добавила, одновременно окинув меня критическим взглядом с ног до головы. — Ну что... вообще-то не стоило бы мне разрешать, чтоб ты девушке репутацию не испортил, но... я тебя знаю с малых лет, и соседи тебя знают. Ты ж добрый мальчик, спокойный, честный, в костеле прислуживаешь. Ну, ладно уж, идите. Только слишком долго по полям не шляйтесь! И помните об обеде. А тебя, Стась, я тоже приглашаю на тарелку бульона и кое-чего на второе.

— Спасибо, в другой раз я воспользуюсь приглашением, но не сегодня. А то мама расстроится. Я же не сказал ей, куда пошел. И что могу к обеду не вернуться.

— Ну, как знаешь.

Розалька поправила волосы, блузку и вышла на дорогу.

* * *

Мы неторопливо спустились в тенистый овраг, именуемый здесь Долами, с пологими в начале склонами, поросшими низкой травкой вперемешку с кустиками лилового чабреца, вязеля с бело-розовыми или ярко-желтыми цветами, бордовыми головками диких гвоздик на тоненьких, но прямых стебельках, кустиками бледного цикория, подорожника, стальника, облепленного сочно-розовыми цветками, желтыми головками лядвенца и иногда карминово-красными, сладко пахнущими колпачками горошка на стелющихся, слегка приподнятых побегах.

Чем глубже мы спускались в овраг, тем прохладней становилось и тем чаще встречались деревья. С левой стороны стояла раскидистая одинокая груша, уже в конце августа дающая превосходные плоды. Когда мы детьми устраивали бег наперегонки, старая груша обычно служила нам метой. Дальше шел ряд развесистых ив, с которых каждые два-три горда срезались ветки и на растопку, и для изгородей, которыми окружали дворики или целые хозяйства. В самом конце на вершине плоского пригорка, именуемого Барабаном, росли восемь или девять уже старых акаций, под которыми с крутого лессового обрыва свисали, зацепившись за уходящие глубоко в склон длинные и мощные корни, густые кусты карликовой вишни с мелкими темно-зелеными плотными листочками и начинающим уже созревать небольшими плодами.

Сзади до нас долетал смех каких-то шалопаев и дразнилка одного из них явно в наш адрес:

— Жених и невеста, жених и невеста!

И еще громче:

— Розалька, держи фасон!

Розалька смутилась немного, но ничего на это не ответила.

Мы шли рядом молча. В момент нашей встречи мы обрадовались, и нам захотелось рассказать друг о друге как можно больше. Теперь же мы оба замолчали. Мы внезапно осознали, что детство кончилось. Когда-то давно мы вместе играли, скакали по склонам, пинали тряпичный мяч и устраивали бег наперегонки. Теперь же мы стали другими людьми, возможно, еще не взрослыми, но по крайней мере уже не детьми. Девушка опустила голову, лишь искоса несмело на меня поглядывая. Я рассматривал ее более открыто, но, надеюсь, не слишком нахально.

У Розальки было очень красивое лицо, благородной формы лоб, изящный нос, тонкая шея и прекрасные зеленые глаза, оттененные темными, будто нарисованными ресницами, на которые непокорно падала пушистая прядь светло-пшеничных волос. Фигурные и слишком пышные груди с трудом стягивала праздничная батистовая блузка.

— Чего это ты на меня так смотришь? — спросила она, смутившись.

— А потому что на тебя насмотреться не могу, такая ты красивая...

— Да ну тебя! — она густо покраснела, но было видно, что мои слова пришлись ей по душе.

— А если это правда...

Мы снова замолчали, потому что не знали, о чем нам говорить. Мы просто шли тихо рядом. Иногда наши руки как бы невзначай касались друг друга, и тогда по спине у меня пробегали непонятные мурашки, и я ощущал странную слабость в ногах.

Мы поднялись на высокую горку. Там, вдали, на противоположном склоне широкого холма волнами колыхались нивы, ласковый ветерок доносил терпкий запах созревающей ржи. Жаворонок, как серая точка, висел над нами в чистой лазури раскинувшегося над нашими головами небосвода и заливался серебристым пением. Было спокойно, но одновременно как-то достойно и набожно. Меня покинули все страхи. Я дышал свободно и радостно. Розалька прикрыла глаза и также вдыхала всю полноту этого покоя летних полей.

Внезапно, хотя мы этого и не собирались делать, наши руки соприкоснулись, пальцы переплелись, и мы, заслушавшись птичьими трелями, стрекотанием полевых кузнечиков и тяжелым жужжанием шмелей, кружащих над цветами, сидели, прижавшись друг к другу плечами, закрыв веки, переполненные таким счастьем, которого до сих пор даже не могли себе представить, о существовании которого мы даже не подозревали...

Время шло, но где-то вне нас. Нам было не до него. Погруженные во всеохватную и наполняющую нас сладость этого покоя, мы не считали медленно капающих минут. Солнце и легкий ветерок ласкали наши лица. Где-то вдали яростно ссорились воробьи, лаяла собака... Роскошная бабочка — махаон, села на руку Розальки, и та, боясь ее вспугнуть, задержала дыхание. Но бабочка сидела спокойно, то раскрывая, то закрывая свои великолепные цветные крылья с изысканным рисунком.

Эту пастораль прервал далекий крик:

— Розалька! Розалька!

Девушка тут же подскочила. Перепуганная бабочка вспорхнула, испугался и я.

— Ой! Матушка! Что-то мы с тобой засиделись. Я ж об обеде позабыла. Ох уж, и накричит она на меня.

Розалька в миг погрустнела и быстро помчалась вниз по склону, а когда мы добрались до дороги, вьющийся по дну оврага, со всех ног бросилась в сторону хаты. Она бежала так быстро, что я едва поспевал за ней.

— Розалька! Подожди!

Она на мгновение остановилась.

— Розалька! Я хотел поблагодарить тебя.

— Но за что?

— За великолепное время, которое с тобой провел...

— Мне тоже было приятно. Ты даже не представляешь, как...

Я заглянул ей глубоко в глаза. На этот раз она не отвела взгляда, ответив мне тем же.

— Я хотел бы еще... когда-нибудь... снова... — я не смог договорить того, что было у меня в сердце. Она поняла, что я имел в виду.

— Утром, после семи, я выгоняю корову на нашу лужайку за ручьем или чуть дальше, к ущелью. Можешь когда-нибудь прийти.

Она развернулась и, уже не оборачиваясь, помчалась вперед по дороге, поднимая за собой клубы пыли. Я остановился, понимая, что не должен догонять ее. Я сорвал длинную травинку и, пожевывая ее, медленно двинулся в сторону лачуг, откуда шел запах котлет, клецек, бульона, жареной молодой капусты — запах воскресной сытости бедных людей...

* * *

Я проснулся отдохнувшим и веселым. Я быстро умылся в тазике холодной водой, при этом громко фыркая, еще быстрее оделся и, как обычно каждое утро вот уже много лет, выйди из дома, я направился в сторону собора Святого Духа, где должен был прислуживать на литургии. Однако пройдя отрезок пути, я остановился на перекрестке. Я посмотрел вперед на костел, а затем кинул взгляд вправо, в направлении Завихойской улицы. С минуту я поколебался и не очень уверенным шагом двинулся в сторону костела. Сделав еще с десяток шагов, я снова остановился в нерешительности и оглянулся назад. Так я боролся с самим собой некоторое время, то делая шаг или два вперед, в сторону костела, то останавливаясь, пока наконец не услышал бой часов на ратуше. Теперь не было смысла идти в костел, служба уже началась.

Напряжение отпустило меня, угрызения совести, хоть и беспокоили меня, но как-то не слишком сильно. Я быстрым шагом двинулся к Завихойской и, почти сбежав вниз, свернул прямо к Халупкам, сам не зная, почему я так делаю, почему скрываюсь. Миновав улочку, я прошел несколько десятков метров дальше и углубился в мелкий овраг с болотистым дном, называемый местными жителями Кривым Долом. По его склонам росли раскидистые ивы и кое-где орешник, в центре же лениво протекал ручей с кристально чистой водой. Пройдя вдоль этого ручья, я дошел до луга, на котором уже издалека высмотрел Розальку, пасущую корову.

Мы оба не смогли сдержать радости, увидев друг друга...

С этого дня каждое, утро вместо того чтобы идти в костел, я прибегал к Розальке...

Дни эти были короткими, проходили один за другим, без оглядки. Одинокие ночи длились невыносимо долго... Рассвет пробуждающегося утра приводил меня в эйфорию, сумерки же, печальные расставанием, заставляли меня страдать.

Наполняла и даже переполняла меня выше краев одна мысль, одно желание, одна сладость, одна радость, один ритм бьющегося сердца и дыхания, заключенные в одном единственном слове — Розалька.

Для нас обоих минуты, проведенные вместе, были словно сон — великолепный, спокойный, насыщенный какой-то необычайный сладостью и покрытым позолотой счастьем. Счастьем, которое окутывало нас, как теплое дыхание легкого ветерка, который дул с полей, неся ароматы зреющих хлебов.

И наконец наступил тот самый момент, когда счастье это приобрело цвет вечерних зорь, окрасивших кровью небо...

Перевод с польского М.В. Ковальковой

_______________________________________________

1Песенка является анахронизмом, она была написана на музыку Франка Хрумита только в 1928 году. (Прим. Автора).
2Обращение к молодому дворянину в Польше.

ПОКУПКА:

Tрадиционная книга - Россия
Tрадиционная книга - Amazon

Электронная книга - Польша

Copyright © 2017 Andrzej Juliusz Sarwa

All rights reserved.