ШЕПОТЫ И ТЕНИ (4)

Анджей Юлиуш САРВА

Шепоты и тени (4)

Призраки

Тетя Юзефа возвратилась из вояжа, но жизнь так и не вошла в свое прежнее спокойное русло. Тетя вернулась домой сильно взбудораженной, поскольку в Варшаве она столкнулась с новым веянием моды, или как иначе это можно назвать? Ее пригласили принять участие в спиритическом сеансе. Впечатление, которое этот сеанс произвел на нее, было столь велико, что она уже после первого опыта стала горячей сторонницей контактов живых с духами, явившимися с того света. В Сандомир она возвращалась пропагандисткой и миссионеркой этой новой чудаческой и пробирающий до дрожи религии сестер Фокс, Аллана Кардека и Уильяма Крукса, религии ученых и шарлатанов, аристократов и военных, лакеев и горничных.

На спиритизме Европа сошла с ума, весь мир сошел с ума, и в конце концов это безумие добралось до Польши. Вращающиеся столики, стуки, призраки, эктоплазма, автоматическое письмо, — всё это можно было встретить и в аристократических салонах, и в сельских хатах, крытых стерней, и в мещанских домах отдаленных предместий, пахнущих кислой капустой и дешевой водкой.

Тетя металась, как угорелая, бегала по знакомым, приглашая их на первый сеанс, который хотела организовать в ближайший субботний вечер. Признаюсь, что изначально и мне передалось ее возбуждение, но вскоре я охладел, и осталось только обыкновенные любопытство.

Однако, как нетрудно догадаться, на первый сандомирский сеанс прибыло множество гостей. Были это в основном дамы, а из господ только двое — магистратский урядник пан Вояжевский и русский капитан Андрей Федорович Гричихин — статный бригадный офицер пограничной службы.

Гостиная в нашем доме была убрана празднично и таинственно. Темная драпировка закрывала оконные проемы и декорировала стены. Посреди зала стоял массивный круглый дубовый стол, а  вокруг него — двенадцать стульев для участников сеанса.

Ровно в девять вечера всё общество уселось вокруг стола. Я тоже удостоился этой части. Только моя мама отказалась. Она нашла себе место немного в стороне, рядом с окном, намереваясь лишь наблюдать за тем, что будет происходить.

В гостиной горела одна-единственная свеча и царил таинственный полумрак, почти темнота. Мы взяли друг друга за руки, образуя круг, а тетка, словно верховная жрица, начала взывать к духам, чтобы они объявили о своем присутствии. Однако несмотря на многократные призывы, ничего не происходило. Наконец тетя, изрядно расстроившись, разорвала магический круг из сплетенных рук и сказала:

— Это невозможно! Это просто невозможно! Я всё делаю, как надлежит, но ничего не происходит. Что-то, или скорее кто-то, этому наверняка мешает.

Она внимательно посмотрела на каждого из участников сеанса, однако ничего подозрительного в нас не нашла. Наконец она взглянула на мою мать и, буквально сверля ее взглядом, спросила:

— А ты что делаешь, Элиза?

Мама подняла глаза, обратив на тетю невинный взор, и показала четки, с которыми она тихо читала молитву.

— Ах так! Выйди, выйди отсюда немедленно! Ты испортила ауру! — тетя почти вытолкнула маму за дверь, а потом довольно долго пыталась успокоить эмоции.

Сеанс вызова духа вновь начался, и наконец все почувствовали прилетевшее неизвестно откуда таинственное дуновение, значительно понизившее температуру. Всего за несколько минут сделалось невыносимо холодно, так что с уст собравшихся в салоне даже слетали облачка пара. Через некоторое время, однако, вновь потеплело, и помещение наполнили чудесные ароматы кадила, амбре, мяты, цветов померанца. Затем появились менее приятные, но сильно дурманящие запахи опиума, полыни, цветущий бирючины и болотных трав. Наконец мы почувствовали прикосновение невидимых рук и заметили светящиеся блики. По воздуху поплыли шарообразные, эллиптические, а порой и бесформенные сгустки света. Из углов и с потолка донеслись какие-то вздохи и шепоты. Когда же наконец произошла частичная материализация призрака, в котором одна из дам узнала своего давно умершего мужа, успех сеанса был полным. Это был триумф тети.

И тогда господа, не удовлетворившись исключительно наблюдением самих призраков и их частичной материализации, решили попробовать установить такой контакт с потусторонним миром, чтобы узнать что-либо конкретное.

И тогда возник спор о том, как можно проверить знание и правдивость этих сущностей нематериального измерения. В итоге все пришли к единому мнению, что для этого достаточно провести несложный опыт: пусть в начале каждая заинтересованная особа спросит дату своего рождения, так чтобы дух последовательно отстучал день и месяц. Первым спрашивал капитан Гричихин. Он задал вопрос, и какое-то время ничего не происходило. И вдруг откуда-то, будто бы из глубины пола донеслось сначала тихое царапанье, а потом один быстрый удар, перерыв и четыре быстрых удара, затем длительный перерыв и пять быстрых ударов. Капитан был удивлен.

— Да это правда. Четырнадцатого мая.

— После него пришла моя очередь. Закрыв глаза, я направил мысленный приказ, шепча при этом почти беззвучно к этому нечто, казавшемуся мне проявлением какого-то нечеловеческого разума: «Если ты действительно не простая случайность, если ты действительно некий разум, то отстучи на один день и на один месяц больше нужной даты». И я стал напряженно ждать ответа из загробного мира.

И вновь откуда-то, будто бы из глубины, раздалось сначала тихое царапанье, после чего последовали один быстрый удар, перерыв и три быстрых удара, затем длинный перерыв и пять быстрых ударов.

До духа не только дошла моя просьба, заданная мысленно, — он ее исполнил: вместо 12 апреля он выстучал 13 мая. Теперь я был уверен, что это не обман, не забава скучающих пожилых дам, которые, дабы развлечься и убить тоску, потихоньку отстукивают носком туфли по полу ответы. Все было по-настоящему. Это меня заинтриговало. Мне сразу захотелось установить некий более глубокий контакт с той неведомой сущностью, но, взглянув на участников сеанса, я осознал, что с этими людьми подобное не получится. Им вполне хватило того, что они испытали, — прикосновения и запахов, весточки из загробного мира от умерших родителей и супругов, немного эмоций и румянца на лице от возбуждения и осознания причастности к чему-то запретному, осуждаемому, дурному, грешному. Я поднял голову от стола, и мой взгляд на мгновение встретился со взглядом капитана. Я понял, что он думает так же, как я.

Сеанс понемногу подходил к концу. Общество стало расходиться по домам. Я вышел во двор. ночь была теплой, луна мерцала серебряным светом, а воздух был наполнен терпким холодным ароматом цветов и трав, покрытых росой. Капитан, попрощавшись со всеми, в конце подошел ко мне и, пожимая мне с  пониманием руку, сказал приглушенным голосом:

— Послушай, парень, — начал он по-русски, а потом перешел на ломаный польский язык с сильным московским акцентом, — то, что мы тут с тобой видели, интересно, очень интересно, но я ожидал чего-то большего. Я смотрел на тебя и видел твое разочарование. Если хочешь, мы еще когда-нибудь встретимся. У нас с тобой очень много общего. Я тебе расскажу такие вещи, такие дела, от которых у тебя голова пойдет кругом. А если захочешь, я  тебе покажу кое-что... Так что? Зайдешь на мою квартиру? — и он просверлил меня своим горящим взглядом.

Его слова меня заинтриговали, и я с готовностью кивнул головой в знак согласия.

— Да, я приду...

* * *

Мне не удалось отдохнуть в ту ночь, потому что она выдалась душной и шумной. Откуда-то с Вислы, с прибрежных зарослей доносились птичьи голоса, не дававшие мне спать. Я просто дремал, то и дело проваливаясь в омут сна, но тут же просыпался от того, что мне казалось, будто какие-то невидимые пальцы трогают мое лицо и волосы. К утру же со мной случился ужасный приступ духоты. Всё мое тело покрылось липким потом, и я сорвал с себя ночную рубашку, чтобы хоть как-то охладиться. Однако это не сильно помогло. Я открыл настежь окно и голый высунулся во двор, жадно втягивая в легкие уже остывающей воздух серых предрассветных сумерек. Тщетно, духота на проходила, и я уже не знал, что делать, как остудиться. Единственным, что еще можно было с себя снять, был чудотворный медальон, висящий на шее на толстой серебряной цепочке, — его я получил в подарок от крестной матери в день первого причастия. Я понимал, что это глупо и нерационально, тем не менее, я нервно стащил цепочку через голову, едва ее не порвав, и положил сбоку на парапете. И почти в ту же самую секунду духота, пот и жар отступили, растворились, исчезли. Я вздохнул с облегчением. Спать я ложиться не стал, смысла уже не было. Над городом занимался рассвет воскресного утра. Накинув на себя одежду, я сел у окна, задумавшись, не пойти ли на самое раннее богослужение, что в соборе Святого Духа начиналась в шесть утра. Перед мессой я решил еще немного пройтись, потому что в голове роилось много разнообразных мыслей. Мне хотелось их как-то упорядочить. События последних дней представлялись мне чем-то нереальным, а ведь они не были таковыми. Ведь то, чему я стал свидетелем, происходило на самом деле.

Случайно ли?

Я скорее интуитивно почувствовал, нежели проследил разумом невидимые на первый взгляд связи между событиями. В их череде была определенная логика. В голове мелькнула мысль, что происходившее должно в итоге меня — именно меня, а не кого-то другого — привести к чему-то. Только к чему и зачем?

* * *

Я встал напротив собора Святого Духа, встроенного в здание старого, возведенного еще в средние века госпиталя. Поднял глаза наверх, на классический фасад храма, я увидел треугольник со Всевидящим Оком, а ниже — огромные прямые черные буквы надписи: ДА СВЯТИТСЯ ИМЯ ТВОЕ. Непонятная дрожь пробежала у меня по спине. Внезапный холод охватил всё мое тело, и я вздрогнул. Улица была полна сквозняков, долетающих с Вислы, поэтому я ускорил шаг. Я решительно толкнул тяжелые дубовые двери, к которым были симметрично прикреплены два двойных двенадцатиконечных креста.

Мрачное пространство этого древнего небольшого костела наполнял удивительно сладкий и очень сильный запах белых лилий, которыми были обильно украшены все алтари. Великолепные букеты цветов в огромных вазах из толстого стекла также стояли на полу по обе стороны от большого алтаря.

Я подошел к балюстраде, отделявшей алтарную часть от остальной части пресвитерия, склонил голову, преклонил колено перед Sanctissimum¹ и направился в ризницу. Ксендз, высохший старик с руками и лицом цвета пергамента, но с веселыми, хотя и блеклыми глазами, ответил на мое приветствие поклоном головы. Я помог ему одеться на мессу, по очереди подавая ему нарамник, альбу, пояс, украп, стихарь и манипул, а он каждую часть своего литургического одеяния брал с почтением и, произнося шепотом латинские молитвы, надевал на себя. Сестра милосердия беззвучно вышла из ризницы, неся гасильник на длинной бамбуковой палке с уже горящим конусом, чтобы зажечь свечи на большом алтаре, у которого только по воскресеньям проводились богослужения. Монахиня вернулась через пару минут.

— Поспеши, — и сказала она мне. — Сейчас будет шесть.

Кивнув головой, я быстро натянул на себя свежий, сильно накрахмаленный стихарь. Потемневшие от старости настенные часы в корпусе из красного дерева, немного скрипя уставший пружиной, пробили шесть часов. Я непроизвольно взглянул на прямоугольную табличку, прикрепленную к стене рядом с небольшим алтарем, расположенным в ризнице, на которой черными прямыми буквами на белом фоне было написано: «Тише! Господь близко».

— Идем, — шепнул ксендз.

Я двинулся вперед, неся служебник на левой руке, и у входа в пресвитерий правой рукой потянул за ручку звонка, что висел возле ниши. Пронзительный звон объявил собравшимся, что сейчас начинается священная жертва.

Ксендз поставил священные чаши, покрытые тканью, на алтарь, а я поместил служебник на поставку. Начались молитвы у подножия алтаря. Ксендз склонился и произнес первые слова 42 псалма:

— Iudica me, Deus... — Суди меня, Боже...

Однако прежде, чем он закончил начатую фразу, поспешно, каким-то не своим, плачущим голосом я выдал из себя:

— Deus... Deus... quare me repulisti, et quare tristis incedo, dum affligit me inimicus? — Боже... Боже... Почему ты оставил меня? Почему я хожу в печали, преследуемый врагом?

И в тот же миг страшная духота, еще сильнее той, что я испытал перед рассветом, как кладбищенский мраморный камень, навалилась мне на грудь. Я с трудом перехватил дыхание, почти захлебываясь им. Я захрипел, глаза вылезли из орбит. Я почувствовал, как пот стекает по лбу, спине, груди. Голова горела невыносимым жаром. Сердце то безумно стучало, то неровно трепетало за грудиной. Позабыв, где я, кто я и какую функцию исполняю, я поднялся с колен и в несколько прыжков выскочил во двор госпиталя. Вскоре за мной прибежала сестра милосердия.

— Что с тобой, Стась? Что с тобой? — она смотрела на меня со страхом и тревогой.

Как только я выбежал из собора, у меня сразу всё прошло. Я сидел, немного ошеломленный тем, что испытал, совершенно не понимая, что случилось. Мне стало так глупо, когда я посмотрел на озабоченное, но в большей степени испуганное лицо монахини.

— Посиди здесь. Успокойся, отдохни. Я принесу тебе воды.

— Не нужно, сестра, не нужно...

— Почему не нужно! Нужно! Выпьешь немного — и придешь в себя. Может, это сердце? Но ты еще молодой. Откуда тут сердце... Я не знаю, не знаю...

Сестра убежала и вернулась через несколько минут. Она подала мне полную жестяную кружку-«получетвертушку» холодной воды. Я пил долго, медленно процеживая сквозь зубы. Женщина стояла, заботливо глядя на меня. По-видимому, в моем лице она заметила нечто подозрительное. В ее глазах мелькнул зарождающийся страх.

— Будет лучше, если ты вернешься домой, — сказала она. — Ты болен, явно болен. Не будет греха, если ты уйдешь с сегодняшней мессы.

Да... Я пойду уже. Спасибо за воду... за беспокойство...

— Может, тебя проводить? — спросила монахиня.

— Нет, нет. Я уже чувствую себя лучше. Уже совсем хорошо. Я пойду.

— С Богом!

Я промолчал. Вжав голову в плечи, я поспешно пересек больничный двор и через маленькую калитку в стене вышел на улицу. Только здесь я смог набрать полные легкие воздуха. Я приходил в себя. Прежде чем я добрался до дома, я мое самочувствие окончательно пришло в норму. И настроение вернулось.

С порога я крикнул:

— Мамочка! Завтрак готов?

— Готов, сынок, — услышал я в ответ.

Я уплетал вкусный хлеб с толстым слоем масла и сочной копченой вырезкой. Я пил теплый, дышащий паром, испускающий чудесный аромат кофе с молоком и сахаром.

— Ты уже был в костеле?

— Да, был, мамочка.

— А что ты так рано вернулся?

— Ну, как-то так... — пробормотал я.

Мама больше не спрашивала.

— Тогда я уже выхожу. Пойду сегодня в кафедральный собор к девяти.

Я сидел сытый, раздумывая, что делать в оставшуюся часть дня. Мне совсем не хотелось шататься в компании знакомых парней по городу. Мне хотелось побыть одному, и тогда я вспомнил, что давно не был на Халупках. Пойду туда, поговорю со знакомыми, вернусь как раз к обеду.

Перевод с польского М.В. Ковальковой

__________________________________________

1Святая святых — Тело Христово, которое хранится в дарохранительнице и используется для причащения.

ПОКУПКА:

Tрадиционная книга - Россия
Tрадиционная книга - Amazon

Электронная книга - Польша

Copyright © 2017 Andrzej Juliusz Sarwa

All rights reserved.

ШЕПОТЫ И ТЕНИ (3)

Анджей Юлиуш САРВА

Шепоты и тени (3)

Мейнхард фон Абенсберг

Утро выдалось свежим. Солнце еще довольно низко висело над горизонтом. Как всегда, после утренней литургии в соборе Святого Духа, где я прислуживал священнику, я отправился на небольшую прогулку и стал бесцельно шататься по городу. Обычно я прогуливался в окрестности кафедрального собора и замка, однако на сей раз я направил свои стопы холму Святого Войцеха, именуемому также в народе Четвергом, чью вершину венчает белесо-серая громада собора Святого Иосифа и реформатского монастыря.

Некогда здесь бурлила жизнь. Быстро разносился по округе шлепающий звук францисканских сандалий, когда монахи спешили исполнять своя послушания. Однако после упадка январского восстания и изгнания реформатов из Сандомира монастырь опустел, а сам храм стал исполнять функции погребальной часовни, откуда было ближе, чем от приходского кафедрального собора, до кладбища, расположенного неподалеку.

По другую сторону дороги, вдоль которой с вершины холма, из зарослей кустарника и крапивы, тек небольшой ручеек, несущий кристально чистую воду, торчали обгоревшие почти до земли руины храма Святого Войцеха, настолько древнего, что даже Длугош¹ уже не имел ни малейшего понятия, кто, когда и по чьему заказу его построил. А чуть выше из-за не слишком плотной ограды выступали кресты холерного кладбища.

Я бессмысленно вглядывался в эти развалины и вдруг заметил в зарослях какой-то темный провал, ведущий под разбитый фундамент разрушенного храма. Тогда я подумал, что, возможно, эта дыра образовалась во время последнего ливня, прошедшего над городом, и что, наверно, стоит ее исследовать. Я осторожно приблизился к этому месту, аккуратно раздвигая крапиву, и попробовал заглянуть внутрь, но дыра оказалась слишком маленькой и пропускала под землю не слишком много света. Я решил вернуться сюда позднее, вооружившись фонарем и запасом свечей. Однако коль скоро я заметил эту дыру в земле, ее также мог заметить кто-то другой, поэтому я закидал провал сухими ветками и прошлогодними листьями, валявшимися неподалеку. Я собрался уже уходить, как вдруг услышал позади себя голос, немного хрипловатый, с иностранным, явно немецким акцентом:

— Laudetur Jesus Christus! — Слава Иисусу Христу!

— In saecula saeculorum. Amen! — Во веки веков. Аминь! — ответил я вежливо, одновременно оборачиваясь в сторону, откуда доносился этот голос.

Не скрывая удивления, я увидел перед собой настоящего монаха в коричневой францисканской рясе, который остановился наверняка затем, чтобы спросить дорогу. Но в тот же самый миг, едва увидев мое лицо, он замер, будто чем-то несказанно пораженный, и буквально онемел. Некоторое время мы смотрели так друг на друга, пока наконец монах не обратился ко мне на вполне сносном польском языке:

— Я отец Мейнхард фон Абенсерг. А тебя как звать? — напряженно возвысил он голос, как бы ожидая услышать какую-то определенную фамилию. Когда же представился — Станислав Шлопановский, — он как бы осунулся и не сумел скрыть своего огромного разочарования, отразившегося на его лице.

— Я вижу, отец, вы обознались?

— А да... Нет... нет... то есть... Ты поразительно кое на кого похож. Я подумал, что это кровные узы, возможно... это родство... может быть... Нет, нет... А может, все-таки? У тебя нет каких-нибудь немецких родственников?

— Нет. Кажется, нет. По крайней мере, я ни о чем таком не слышал.

— Но это сходство невероятное. Невероятное. И еще в этом месте.

— Что вы имеете в виду?

Монах некоторое время колебался, продолжать ли этот странный разговор с незнакомцем. Однако мое сходство с кем-то мне неизвестным явно не давало ему покоя. Поэтому он решил поближе со мной познакомиться и рассказать мне о том, что его так встревожило.

— Может быть, это случайность. А может, и нет... Если у  тебя есть немного свободного времени, мой мальчик, то давай сядем где-нибудь в спокойном месте, и я тебе расскажу одну историю. А тебе... тебе... возможно, удастся мне кое в чем помочь, или направить куда-то...

— Сейчас каникулы, отец. Времени у меня море. И я ужасно заинтригован.

И я отвел францисканца за кафедральный собор, самое подходящее и спокойное место на отшибе, где можно отдохнуть в тени старых лип и вязов и где никто не должен был нам помешать. И когда мы удобно уселись на низкой каменной оградке из известняка, окружавшей древний храм и отделявшей его с одной стороны от улицы, а с другой — от старинного сада, и помолчали с минуту, наслаждаясь видом утопающих в зелени сандомирских кварталов, и старинных зданий, покрытых патиной времени, и  сверкающей на солнце голубоватой лентой Вислы, с удовольствием втягивая ноздрями смешанный запах цветущих лип и дикой рукколы, вслушиваясь в бесконечное жужжание роящихся пчел, несущих медовый сбор в улей, монах вздохнул и поначалу довольно нескладно, а затем всё живее и занимательнее стал излагать свою историю.

— Это случилось весной 1864 года. Я был в то время послушником в францисканском монастыре Святого Креста в небольшом испанском приморском городке. В то прохладное утро волна прилива принесла и выкинула на берег чье-то неподвижное тело. Это был старый человек, потерявший сознание, но время от времени приходивший в себя. Ему повезло. На него почти сразу наткнулись какие-то девушки, проходившие по берегу. Они известили наш монастырь, а братья тут же поспешили на помощь и перенесли пострадавшего в лазарет. Здесь его осторожно положили в мягкую постель. Несчастный приоткрыл глаза и, едва увидел меня, склонившегося над ним, вздохнул с явным облегчением:

— Слава Богу, слава Богу.

— Не бойся. Ты уже в безопасности. Я позабочусь о тебе. Назови свое имя, кто ты?

Он с трудом успел прошептать:

— Я священник... и лекарь... Зовут меня... Иосиф...

Он замолчал и потерял сознание.

Юная девушка, лет шестнадцати, одна из тех, что сообщили нам о пострадавшем, с беспокойством взглянула на монаха:

— Отец, он будет жить?

— Он сильно изранен... но будет.

Это продолжалось довольно долго. Прошло несколько недель, прежде чем отец Иосиф пришел в себя настолько, что смог самостоятельно подняться с постели и начал вести беседы с братьями. Правда, до конца он так никогда ни перед кем и не открылся. После долгой, длившейся не один час исповеди у отца настоятеля он получил согласие поселиться в монастыре. И хотя он надел францисканскую рясу, но таким же, как все мы, монахом не был. Можно сказать, что он не стал одним из нас, а остался лишь резидентом².

Жил он тихо, на отшибе, сторонясь других людей. Лишь только заря занималась на востоке, он первый проводил литургию, а потом физически работал на пределе сил в огороде или в хозяйственных постройках, в этом тяжком труде стремясь забыть то, что сильно тревожило его душу, и молился. Беспрерывно молился. Что бы он ни делал, было видно, как почти беспрестанно с его уст слетают слова, обращенные к Богу. И постился всё время. Порой он вообще ничего не ел в течение многих дней подряд, а если и брал что-нибудь в рот, то лишь пару кусочков сухого хлеба, запивая простой водой. Иногда, только по случаю важных праздников и по прямому распоряжению настоятеля, он проглатывал немного вареных овощей, приправленных оливковым маслом, и выпивал пару глотков вина.

Братья пытались расспрашивать о его прежней жизни, но отец Иосиф отделывался присказками. Удалось нам узнать о нем совсем немного: только то, что некогда он был монахом в одном из немецких монастырей, а затем, скинув реформатскую рясу, нанялся на корабль, где исполнял обязанности судового доктора, и  что, упав в море, он чудесным образом спасся из пасти акулы, а теперь, вымолив у монастырского начальства согласие на возвращение к монашескому состоянию, желает остаток своих дней провести в покаянии, ибо, живя в миру, он принял на свою совесть неслыханные грехи.

Проходили зимы и вёсны, проходили годы. Я принял монашеский постриг. Жизнь в монастыре протекала однообразно. Прежде мне казалось, что я буду пребывать в неустанной эйфории, однако со временем я погряз в рутине. Хотя я был благодарен Господу Богу за то, что могу ему служить в францисканской рясе, но все же ряса эта мне изрядно надоела.

Потому иногда на молитве я несмело шептал свою просьбу Творцу, чтобы он дал мне какое-то специальное задание для исполнения, дабы я духовно не угас. И Господь услышал меня.

Как-то раз осенью после вечерней молитвы вызвал меня на разговор отец настоятель и сказал:

— Послушай, Мейнхард, отец Иосиф, кажется, скоро отойдет в мир иной. И если вчера еще он, по своему обыкновению, упорствовал, сегодня организм его взбунтовался и отказался его слушаться. С утра, едва окончив мессу, он отправился в свое келью и лежит в ней почти бездыханный. Сходи туда и присмотри за ним. Будь деликатным, не навязывайся, но и не позволяй ему выпроводить тебя за дверь. Я понимаю, возможно, это не самое приятное задание, но я не хочу, чтобы этот человек последние дни своей жизни провел в одиночестве.

— Хорошо, отец, я сделаю, как ты велишь.

Когда я вошел в келью старца, он приподнялся немного на локте, посмотрел мне глубоко в глаза и, кивнув головой, со смирением произнес:

— Слава Богу, что я вижу тебя, юноша. Слава Богу.

— Что же тут такого, отец? Я слышал, ты собрался соединиться с Творцом. Если это так, то я выслушаю твою исповедь.

— Нет-нет. На рассвете меня уже исповедовал отец настоятель. Миррой помазал и причастил. Потому не в этом суть. У меня есть одно важное нерешенное дело, которое я некогда обещал довести до конца. Я уже не успеваю, но ты бы успел. Если бы ты взялся за эту задачу, то, исполнив просьбу умирающего и успокоив его совесть, помог бы ему с меньшим страхом предстать пред Божьим судом.

— А в чем дело? И почему я?

— Почему ты? Ты немец, к тому же рожденный и воспитанный в Польше, в Кракове. Тебе будет легче. Почему ты? Я молил Господа, чтобы Он, коли на то будет Его воля, позволил мне сдержать данное некогда слово. И ради этого слова я молил Бога, чтоб, прежде чем я навеки закрою глаза, он прислал мне человека, которому я смог бы доверить страшную тайну, чтобы затем попросить его о помощи. И он послал тебя.

Старец откинулся на изголовье, прикрыл глаза и замолк на долгое время. Когда я уже начал беспокоиться, не стало ли ему хуже, он, не поднимая век, начал свой длинный, любопытный и порой бросающий в дрожь рассказ о старом немецко-польском дворянском роде, который века тому назад, по вине своего родоначальника, вступил в сговор со злыми силами и навлек на себя и на всех своих потомков до седьмого колена несчастье. И под конец он сказал:

— Я знаю обо всем этом, потому что я провожал в последний путь, кажется, последнего представителя этого рода. И тот взял с  меня клятву, что если я буду жив и обстоятельства позволят, то я доберусь до некоторых бумаг. Этими документами располагали его отец и дядя, но сам он их видел мельком и в руках не держал, потому что со смертью дяди они таинственным образом исчезли из тайника, о существовании которого дядюшка ему сообщил.

— А что это за род, отец Иосиф?

Он отвечал:

— Поклянись муками Господними, что исполнишь мою просьбу и отправишься в один из немецких реформатских монастырей и там найдешь пропавшие документы, а остальное я тебе расскажу. В противном случае ты уже больше ничего не услышишь.

То, что я успел услышать, настолько сильно возбудило мое воображение, чтобы я не смог старику отказать. Поэтому я энергично закивал головой и сказал:

— Если только монастырские власти не будут ничего иметь против, я клянусь, что отправлюсь в Германию и, покуда мне хватит сил, буду продолжать поиски, пока не доведу дело до конца.

И тогда умирающий собрат подробно рассказал мне историю рода Семберков. Это был настолько длинный рассказ, что у меня голова закружилась от обилия информации. Он поведал мне о сделке с дьяволом, побеге, проклятье и пропавших документах. Завершая свое повествование, монах добавил:

— Я же, но это уже не относится к данной истории, оказался на морской отмели, и хотя смерть заглянула мне в глаза в облике хищной акулы, Господь решил, что мне еще следует пожить, поскольку у меня осталась миссия, которую надлежит исполнить. Потому Он привел меня в этот монастырь. Тебя же Господь поставил на мой путь в качестве наследника тайны. Тебе предстоит завершить то, чего мне не было суждено исполнить, и не моя в том была вина.

Отец Иосиф умер к вечеру. А я остался с обетом, с клятвой, не будучи при этом уверенным, что мне удастся ее исполнить, поскольку, будучи монахом, я не мог ничего предпринять без согласия монастырского начальства.

И Господь всё предусмотрел, хотя я сам, по известным причинам, об этом и не просил. Спустя всего несколько месяцев после смерти отца Иосифа я был направлен в монастырь в город N. Услышав об этом, я утвердился в мысли, что это перст Божий, ведь ничего подобного не могло свершиться случайно. А уверенность мою укрепил тот факт, что после прибытия в монастырь в городе N меня отправили жить в пустовавшую многие годы келью, последним обитателям которой был... отец Себастьян фон Семберк. А это и был тот самый дядюшка Ганса, которого отец Иосиф исповедовал и родовую тайну которого он доверил мне.

Наверное, нет нужды долго описывать, с каким нетерпением я ожидал ночи, когда я наконец останусь один, скрывшись от посторонних глаз. Остаток дня длился немилосердно долго. Я был очень рассеянным. Плохо помню, с кем и о чем, кроме отца настоятеля, я в тот день разговаривал. Я не мог сосредоточиться ни на молитвах, ни на скромной вечере. Полностью погруженный в свои мысли, я невнятно отвечал на вопросы братьев.

Наверняка меня приняли за молчуна и человека мало симпатичного. Но в то время я не печалился об этом, с большим нетерпением ожидая, когда стемнеет и я останусь один в старинной келье отца Себастьяна. И вот наконец монастырские коридоры погрузились в густой мрак. Постепенно стихло всё движение. Уже не слышно было шлепанья монашеских сандалий по каменному полу. Со скрипом закрылись последние двери, и наступила тишина. Сердце безумно стучало у меня в груди. Я подождал еще несколько минут, прислушиваясь не приближается ли кто-то к моим дверям, и только потом после чего снял пылающий огарок свечи с полочки над молитвенной скамьей и на коленях начал внимательно рассматривать каменные плиты пола. Однако ничего особенного не привлекло моего внимания. Тогда я встал на четвереньки и стал обследовать всю келью по периметру, увлеченно простукивая плиты в надежде услышать глухой отзвук, означающий, что снизу находится пустая ниша.

Я не ошибся, между нарами и лавкой, на которой стояла глиняная миска и кувшин с водой, я наткнулся на эту плиту. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди. Я с трудом перехватил дыхание. Волнение достигло предела. Я попытался подцепить камень пальцами, но у меня ничего не вышло. Я беспокойно огляделся по сторонам и с чувством облегчения обнаружил в углу старую железную дужку от ведра, прислоненную к стене. Мне стоило немалых трудов и усилий распрямить ее в руках, после чего самый острый конец проволоки я подсунул под угол плиты. Я налег на импровизированный рычаг и в тот же миг услышал скрежет. Плита, будто вытолкнутая неким пружинным механизмом, отскочила в сторону, открывая черную нишу.

Я посветил внутрь, но ничего не обнаружил. Тогда я просунул туда руку и тщательно все ощупал. Тайник был пуст. Я почувствовал себя обманутым и полностью разочарованным. Все мои волнения и ожидания лопнули, как мыльный пузырь, но в ту же самую минуту в памяти всплыли слова умирающего, повторившего предсмертные слова Ганса Семберка: «Правда, после смерти дядюшки я лично осматривал тайник и нашел его пустым. Однако теперь, после всего, что я узнал, я полагаю, что взгляд мой затуманило дьявольское наваждение, и я не заметил того, что этот тайник скрывал».

Тогда я присел рядом с нишей в полу, подперев ладонью подбородок, и стал размышлять, что делать дальше. Правда, ничего умного мне в голову не приходило. Тогда я еще раз посветил внутрь, но опять же там ничего не нашел. Пустой каменный тайник. Я начал его ощупывать, пытаясь найти какое-то углубление или щель. Тщетно. Наконец, разочарованный и отчаявшийся, я со всей силы ударил кулаком о дно. Тогда одна из прямоугольных каменных плит, составлявших левую стенку тайника, бесшумно отодвинулась, открывая моим глазам другую, более глубокую нишу, в которой обнаружился внушительных размеров сверток. Я  посветил в эту сторону, приподняв огарок немного вверх, и дрожащей рукой вынул толстый пакет документов, завернутый в прямоугольный льняной лоскут и перевязанный ремнем.

Я поднялся с колен и положил сверток на кровать. К стулу, стоящему рядом, я прилепил почти уже догоревшую свечу и трясущимися руками развязал ремень. А через минуту я уже мог перебирать пальцами отдельные документы, написанные на пергаменте, на веленевой или на простой бумаге. Каждый листок был плотно исписан: по-латински, по-немецки или по-польски. И вдруг из пачки выпал, брякнув о пол, какой-то небольшой предмет. Я поднял его осторожно и поднес к глазам. На овальном медальоне слоновой кости был искусно нарисован портрет мужчины во цвете лет. На меня смотрел человек с легкой улыбкой на устах, имевшей в себе нечто богохульное. Его слегка прищуренные глаза с иронией и уверенностью в себе глядели куда-то вдаль. В них ощущалось, и художник ухватил это превосходно, некое безумие. Безумие, которое не остановилось бы ни перед чем, ни перед какой мерзостью.

Я вздрогнул, увидев этот портрет, и непроизвольно перекрестился. И в тот же миг огонек на фитильке в последний раз выстрелил вверх и угас, уменьшившись до малюсенького золотисто-голубого дрожащего пятнышка. Я быстро переложил портрет и  бумаги на стол, отодвинул их как можно дальше от кровати и, скинув рясу, мгновенно залез под кусачий шерстяной плед. И  в  этот самый момент затухающий огонек окончательно погас. Фитилек, раскаленный докрасна, еще несколько секунд испускал вьющийся голубоватый дымок, после чего воцарился полный мрак.

Лежа, я смотрел в темноту. Ошеломленный невероятным открытием, я был так взволнован, что понял: в эту ночь мне будет трудно уснуть...

На следующий день я не мог дождаться окончания утренних молитв, трапезы, разговоров с братьями, порученной мне работы... Я с нетерпением ожидал момента, когда снова останусь один и смогу хотя бы кинуть взгляд на найденные в тайнике загадочные документы. Но как же медленно тянулось время. Когда же у меня наконец появилась возможность вернуться в келью, я жадно набросился на таинственные записки и погрузился в чтение. Я читал страницу за страницей, пока свеча не сгорела дотла. То, что я узнал, повергло меня в шок и одновременно невероятно разогрело мое любопытство. Я решил, что не сразу исполню желание умирающего отца Иосифа, не сразу передам эти опасные древние документы в тайные церковные архивы и тем более не уничтожу их. Я решил, что должен, забрав их с собой, отправиться Сандомир и там сопоставить некоторые загадочные сведения с тем, что увижу на месте. Ведь не будучи знакомым с городом и не зная его плана, расположения некоторых зданий, я не всё смогу понять из этих записок. И вот я приехал, как видишь.

* * *

Монах прервал свой рассказ. Часы на кафедральной колокольне пробили полдень. Монах поднялся и сказал:

— О, я заболтался. Однако время прошло, а я так и не нашел себе никакого жилища. Наших братьев уже нет в Сандомире. Других орденов тоже. Надо, наверное, воспользоваться гостиницей.

Я был разочарован, что монах прервал свое повествование в самом интересном месте, и всё шло к тому, что мы сейчас расстанемся, а я не смогу услышать его завершения. И тут одна счастливая мысль пришла мне в голову.

— Отец, — воскликнул я воодушевленно. — А зачем вам искать гостиницу? Я приглашаю вас в наш дом. Обещаю, что мама обрадуется.

Он посмотрел на меня с интересом, и было видно, что идея эта пришлась ему по душе, ведь это и дешевле, и удобнее, а домашняя еда будет определенно лучше. Он кивнул головой в знак согласия, и мы направились в сторону Подолья. По дороге мы заглянули в нашу лавочку. Я не ошибся. Мама, увидев монаха и узнав, что я пригласил его под нашу крышу, была на седьмом небе от счастья. Она раньше, чем обычно, она закрыла лавку, и  мы вернулись домой. Она приготовила превосходный, почти праздничный ужин. И несмотря на свою обычную склонность к экономии, в этот раз в расточительности она превзошла саму себя. Как же! Такой редкий гость!

А после ужина за рюмочкой вишневой домашней наливки мы болтали о самых разнообразных вещах. Отец Мейнхард оказался светским человеком, который, прежде чем уйти в монастырь, пережил не одно приключение. Поэтому мы слушали его, затаив дыхание. Только об одном он сейчас умалчивал — о причине пребывания в Сандомире и о семье Семберков. И хотя я несколько раз пытался направить разговор в это русло, он делал вид, что не замечает этого.

Было уже поздно. Мы все чувствовали себя уставшими, и мать, поблагодарив за столь мило проведенный вечер, предложила нам отправиться спать. И тут встал вопрос, где уложить гостя. Изначально я предлагал ему свою комнату, и он уже успел отнести туда свой саквояж и небольшую парчовую сумку, перевязанную ремнем. Однако в итоге мама решила, что ему удобнее будет в небольшой гостевой комнате в задней части дома.

И когда уже каждый оказался в своей постели, я заметил, что монах забрал с собой саквояж, но позабыл о дорожной сумке. Было уже слишком поздно, чтобы ее относить, поэтому я подумал, что ничего не случится, если отдам сумку утром. А помимо всего прочего, события, произошедшие в течение дня, настолько меня утомили, что, едва я приложил голову к подушке, меня тут же охватил сон.

Я не знаю, как долго я спал. Разбудил меня громкий и резкий стук в дверь. Я вскочил с кровати, подумав, что случился пожар. Нервно трясущимися руками я натянул поверх ночной рубашки брюки, после чего босиком выбежал в прихожую, где уже была мать. Из-за дверей доносился голос:

— Открывайте! Быстрее, быстрее!

Мама немедленно открыла входную дверь. На пороге стояли два русских жандарма. Один из них решительным движением отстранил маму, вошел в прихожую и спросил громким голосом:

— Где монах, где шпион?

— Какой еще шпион? Вы что? — мать пыталась возражать, но жандармы ее совсем не слушали. Они методично осматривали помещения в поисках нашего гостя. Когда они добрались до гостевой комнаты и с грохотом открыли дверь, францисканец уже стоял одетый в монашескую рясу, готовый к визиту стражей порядка. Однако они не собирались вести с ним никаких разговоров. Тогда один из жандармов просто схватил его за шиворот, а  второй поднял с пола стоящий рядом с расстеленной кроватью саквояж. И монаха вывели за дверь.

— А с вами мы еще поговорим, — сурово крикнул один из жандармов в нашу сторону, одновременно грозя поднятым указательным пальцем.

Мы онемевшие стояли в открытых дверях, не понимая, что случилось, почему арестовали монаха. Спросить об этом жандармов мы не решались. Наконец мама закрыла входную дверь. Я отправился в свою комнату и зажег там свечу. И тут я заметил, что часть багажа нашего гостя, та самая небольшая парчовая сумка, осталась. В первую минуту мне захотелось побежать за жандармами, чтобы отдать ее монаху, но я вовремя остановился. Я подумал, что в такой маленькой сумке наверняка лежит только какая-то смена гардероба, а более ценные вещи, деньги и, без сомнения, те самые таинственные документы, о которых он мне рассказывал, должны были находиться в саквояже, который забрали жандармы. Из-за этого я очень расстроился, подумав, как плохо, что такие ценные и древние записки попали в ненадлежащее руки, особенно в руки москалей.

* * *

А в ту ночь ни я, ни мама уже не уснули. Мы переживали за судьбу нашего гостя и опасались неприятного разговора с жандармами, а может даже и допроса, который неизбежно нас ждал.

На следующий день в городе все только и говорили о ночных событиях, случившихся в нашем доме, однако со стороны жандармерии никаких неприятностей не последовало. После рутинного допроса, на котором мы с мамой рассказали, как познакомились с немецким монахом и пригласили его к себе домой на ночлег, нас отпустили и больше не тревожили по данному делу. Монаха же отвезли в Радом, и больше о нем ничего не было слышно.

Доказаны ли были обвинения монаха в шпионской деятельности, судили ли его за это, и тем более, вынесли ли ему какой-то приговор, мы узнали нескоро.

Однако я не мог забыть об отце Майнхарде. Его бедная дорожная сумка, лежавшая на дне шкафа в моей комнате, решительно напоминала мне о нем и об истории, рассказанной им в саду за кафедральным собором. Я надеялся, что когда-нибудь он вернется, и тогда я ему ее отдам.

__________________________

1Ян Длугош (1415–1480) — польский историк и дипломат, крупный католический иерарх, автор «Истории Польши» в 12 томах.

2Священнослужитель, живущий на территории прихода, помогающий в службе, но не исполняющий обязанностей викария.

Перевод с польского М.В. Ковальковой

ПОКУПКА:

Tрадиционная книга - Россия

Tрадиционная книга - Amazon

Электронная книга - Польша

Copyright © 2017 Andrzej Juliusz Sarwa

All rights reserved.

SECRET D’UNE NUIT D’AUTOMNE

Andrzej Juliusz Sarwa

Secret d’une nuit d’automne

Il s’assit, conscient, comme s’il ne s’était pas du tout couché cette nuit d’automne. Les yeux grands ouverts, il regardait les ténèbres dressant l’oreille ayant l’impression qu’un son l’avait réveillé.

Or autour, le silence régnait s’étendant d’un voile épais.

Pourtant dans ce silence et ces ténèbres, quelque chose d’inconnu guettait l’empêchant de trouver le sommeil. Maintenant, il était assis tendant l’oreille et cherchant des yeux.

A tâtons, il tendit la main vers une petite table se trouvant près du lit où le soir il avait laissé cigarettes et allumettes. Avec un grand plaisir, il aspira la fumée.

Un vrombissement de voiture et l’aboiement d’un chien sont arrivés à ses oreilles d’on ne sait où.

Il allait se coucher à nouveau après avoir écrasé son mégot dans le cendrier quand, dans le coin de la chambre, tout contre l’armoire est apparue dans le noir la silhouette d’un homme. Il se leva brusquement, couru à la table et alluma une lampe à pétrole, balaya la chambre d’un regard attentif, mais n’aperçut rien de suspect.

Sur la table en pin bien abîmée, il y avait un verre à moutarde rempli à moitié de jus de fruit. Il vida la boisson froide et sans goût. Il ne comprenait pas ce qui se passait se rendant compte qu’il se comportait de façon anormale. Même si un son l’avait réveillé, il avait eu certainement une origine naturelle. Peut-être le cri d’un oiseau de nuit ou les coups du vent sur la vitre. Il s’étonnait d’être tombé en panique sans aucune cause réelle. Toutefois, il continua à regarder la chambre cherchant quelque chose qui aurait pu le menacer.

Toutes les fibres de ses muscles et nerfs vibraient en lui, il était certain qu’il ne se rendormirait pas avant le matin. Il se rendit compte qu’il devait se reposer car une journée difficile l’attendait le lendemain.

Il éteignit la lampe et se coucha confortablement, essayant d’appeler le sommeil sous ses paupières fermées, mais en vain. Dans sa tête, des milliers de pensées différentes commencèrent à tourbillonner, chacune plus terrible que l’autre.

Tout d’un coup, il se rappela toutes les histoires d’esprits qu’il avait connues pendant son enfance. Il se coucha à plat ventre essayant de penser à autre chose. Il recouvra sa tête avec la couverture, mais cela ne servit à rien.

Il se donna du mal comme ça pendant une demi-heure ou peut-être plus. Ensuite, irrité, il rejeta la couverture et alluma à nouveau la lumière et, pieds nus se dirigea vers la cuisine.

Dans une cachette connue de lui-même, dans une fente entre le buffet et le mur, il y avait une bouteille d’un litre de tord-boyaux pas encore ouverte. L’attrapant, il tira le bouchon et but d’un trait après avoir rempli à moitié le verre à moutarde. Dans sa gorge et dans la bouche, il sentit un goût répugnant d’un alcool bon marché. Il prit un gobelet entier d’eau froide du seau et en but de longues gorgées jusqu’à ce que son estomac ait arrêté de brûler.

S’asseyant sur un tabouret de cuisine, regardant la fenêtre sombre, il attendait ce sentiment de soulagement et de détente qu’il éprouvait toujours après avoir bu de la vodka maison.

Mais il ne put se délecter ne sachant pas d’où venait à ses oreilles ce son réel tout à fait réel, peut-être des pleurs d’un nouveau-né et qui n’était pas le fruit de son imagination. Le vagissement ne cessant pas, il se leva en sursaut, la peau du dos et son front couvert de sueur froide. Il n’avait pas l’intention d’aller chercher la source de ce bruit bizarre, il savait qu’il n’y arriverait pas. D’où le savait-il ? Il ne pouvait l’expliquer, il le savait tout simplement…

De nouveau, il se versa de la vodka, cette fois-ci à ras-bord et but ce liquide flambant en deux ou trois gorgées. L’étourdissement arriva plus vite qu’il n’espérait, accompagné d’indifférence. Il était ivre, la tête lui tournait et il avait envie de rire de ses craintes irrationnelles. Il resta assis quelques moments sur le lit.

Un sommeil profond tomba subitement sur lui et bien que des sons inquiétants venaient de tous les côtés de la chambre, il n’entendait rien. La femme couchée à côté de lui ronflait fortement. Elle s’éloigna à contre cœur au bord du lit lorsqu’il se coucha enfin à côté d’elle.

* * *

Probablement qu’il ne dormit pas longtemps. Ouvrant les yeux, une obscurité profonde régnait autour de lui. Il n’entendait rien mais il sentit la présence de quelqu’un dans la chambre. Peut-être n’était-ce qu’une illusion ? … 

Non, ça n’en était pas puisque des miaulements arrivèrent à ses oreilles ainsi qu’un son étrange rappelant le sifflement d’un chat quand il est méchant et veut chasser une personne désagréable.

Quelque chose frappa fortement l’armoire, encore et encore. Effrayé, il se leva brusquement et s’assit. Sa tête tournoyait, la bouche et la gorge sèches lui réclamaient de l’eau. Il voulut se lever et allumer la lumière, regarder ce qui se passait mais il ne pouvait pas. Une force atroce le collait au lit. Pourtant, ce n’était pas un homme, ni aucune autre créature vivante. Subitement, sa force de gravitation aurait augmenté de façon stupéfiante.

Pendant ce temps, toute la chambre résonnait aux coups donnés à l’armoire et aux murs par quelqu’un ou quelque chose… Cela donnait l’impression que toute la maison tremblait.

Il sentit que sa femme se réveilla et qu’elle ne pouvait non plus se lever du lit malgré ses efforts.

Avec toute son énergie, il continua à essayer, peut-être qu’il y serait arrivé à un certain moment, mais il sentit une douleur atroce aux mains. Il entendit même les os de son avant-bras se rompre et le râle étrange de sa femme.

Il était incapable de faire quelque chose, paralysé, immobilisé par la douleur.

La maison continuait à trembler. Les coups frappaient partout, on avait l’impression que la maison post-allemande, solide, bâtie avec des briques rouges, sans crêpi allait tomber en mille pièces.

Il ne se rappela pas combien de temps cela avait duré, car il perdit conscience. Quand il se réveilla, il faisait déjà assez clair. Il fut surpris par le silence absolu et la douleur. Une douleur monstrueuse aux deux mains. Il sut qu’il avait les os rompus, ne pouvant les bouger. Il tourna la tête et regarda sa femme du coin de l’œil. A ce moment, il commença à crier affreusement, terriblement, douloureusement.

Celle-ci était couchée à côté de lui, couverte de sang avec une grande plaie au cou, la gorge tranchée. Elle était morte et silencieuse. Lui, ne savait pas comment cela s’était passé. Il était vivant mais mutilé ne pouvant même pas remuer les doigts des mains. Une peur indescriptible lui écrasait la poitrine.

Il ne se rappelait pas comment il était sorti à grand peine du lit, comment il était parvenu chez les voisins. Il ne se rappelait rien. Il se souvenait seulement de sons étranges, inquiétants dans la chambre sombre, des fracas, des coups aux murs et aux meubles et enfin cette image cauchemardesque de sa femme avec la gorge tranchée.

Il se fit soigner pendant longtemps par un aide médecin qui, par miracle est venu ici de Zytomierz aux environs de Wroclaw, au lieu d’aller en Sibérie ou au Kazachstan. Seulement, celui-ci n’y connaissait pas grand-chose. Les os de ses mains se sont mal resoudés, il s’en servait difficilement.

Depuis cette nuit, il dormait toujours avec la lumière allumée, comme ci la lumière aurait pu le sauver et sa femme.

* * *

Cette histoire a eu lieu peu après la fin de la deuxième guerre mondiale, tout près de Wroclaw. Personne ne s’est jamais intéressé à résoudre cette énigme intrigante et macabre.

La Milice et les Services de Sécurité avaient d’autres problèmes en tête. Les officiels locaux ne voulaient même pas écouter l’histoire de l’homme mutilé. Sa femme a été enterrée par les voisins, sans prêtre, car il n’y en avait pas encore dans ces environs.

Le héros de notre histoire, après s’être rétabli, est parti pour la Pologne Centrale, il n’entretenait plus de contacts avec ses anciens voisins, pour quelles raisons ?

Personne n’a jamais relaté son histoire, seulement moi et cela, bien des années après la mort du héros. Au récit de cette histoire, il était excité comme si ce malheur datait d’hier.

Je regrette de ne pas l’avoir interrogé plus précisément, mais je ne pouvais pas supposer que je décrirais un jour ce que j’avais entendu de sa part.

Aujourd’hui, il est trop tard. Cet homme est mort vers la fin des années quatre-vingt.

Et moi, je ne me rappelle plus comment il s’appelait. Je me souviens seulement de son prénom : Stanislas. Mais combien y avait-il de Stanislas à cette époque ? …

Traduit par Paweł Czerwiński

Sandomierz, décembre 2017,

Je remercie vivement mes amis français de Bretagne d’avoir lu le texte et y apporté des remarques precieuses.

___________________________________________________

Copyright © 2017 Andrzej Juliusz Sarwa & Paweł Czerwiński

All rights reserved.

___________________________________________________
Ilustracja: Wincenty Dmochowski (1807-1862), Światło księżyca i ognisko, (licencja public domain).