środa, 14 marca 2018

О БРЕННОСТИ ЭТОГО МИРА И ПОСЛУШАНИИ СЫНОВЬЕМ


Анджей Юлиуш Сарва
О БРЕННОСТИ ЭТОГО МИРА И ПОСЛУШАНИИ СЫНОВЬЕМ

На огромном ложе лежал старец, имевший богатое наследство. Восковое лицо и заостренные черты лица свидетельствовали, что не много минут жизни ему осталось. Время от времени он терял дыхание, словно какой-то тяжкий груз давил ему на грудь.
– Похоже, это уже конец, старина. –обратился он к стоявшему у изголовья и вытиравшему слезы полой кафтана слуге.
– Много мы всего пережили. Ох, много! Много верст мы прошагали и сделали немало.
продолжил он. – Теперь нам приходится расставаться. Тяжело мне будет оставлять тебя перед неизвестностью, возможно, даже скитаниями.
– Ясный мой пан! Еще выздоровеете! Еще поохотимся вместе на зайцев и куропаток! – с показной веселостью запротествовал старый слуга.
– Не плети чего попало, как это делают медики, доказывая умирающему, что скоро на свадьбе плясать будет! Вижу ведь, что смерть –костлявая – в ногах моих стоит и кривым пальцем меня зовет.
Расплакался громко слуга, слушая эти слова.
– Спокойнее, старый мой товарищ. –отозвался господин. – И чем этот плач поможет? Каждому из нас смерть писана. Тебя тоже не минует. Не боюсь ее, нет! Достаточно уже прожил. Измучен сильно и мечтаю отдохнуть после всей этой горячки. Но все же по двум причинам тяжело мне будет перейти на ту сторону.
– А какие это причины? – поинтересовался слуга.
– Первая – такая, что если моему сыну, единственному наследнику, оставлю все, что за столько лет тяжким трудом, бережностью и предусмотрительностью собрал, может ему от этого богатства в голове помутиться. Гулять начнет, направо и налево деньгами сорить, словом – растранжирит богатство, себя до нищеты доведет и жизнь испортит. О! Насколько я был бы спокойней, если б знал, что добросовестным трудом на собственную – а в будущем может и своей семьи – жизнь зарабатывать будет.
– Это одна забота. – сказал слуга. – А какая вторая?
– Вторая тебя касается. Твоей будущей судьбы, когда дряхлость не позволит на кусок хлеба заработать, а никто не окажет милосердия старику. Страшусь, как бы не страдал ты от голода под осень своей жизни, а может, к тому же, не остался еще и без крыши над головой.
– Обо мне, господин мой, не переживайте, потому что скоро к вам присоединюсь. – объявил слуга. – Да и о сыне своем тоже. Добрый парень! Приветливое имеет сердце и характер хороший. И не ленивый, за это ручаюсь!
– Позови его ко мне, а то в глазах у меня уже темнеет, а хочется еще раз лицо его увидеть, голос услышать и до сердца притиснуть.
Когда юноша переступил порог отцовской комнаты и приблизился к постели, старец долгое время не отзывался вообще, только с любовью всматривался в лицо того, кто был кровью из его крови, костью из его кости.
Потом, кивнув, чтобы сын склонился над ним, к груди его прижал, поцеловал горячо и вытирая тыльной стороной ладони слезы, теснившиеся в глазах, проговорил:
– Сын мой. Опора старости. Тобой един-ственным одарила меня жена, твоя покойная мать.
Здесь он замолчал, так как духу ему в груди не хватило, а пот оросил лоб. Когда отдохнул немного, заговорил дальше:
– Ты должен знать, что после моей смерти огромное состояние остается. В магазинном подвальчике, выложенном полевым шпатом, найдешь объемистый железный сундучок, полный золотых монет. Есть там деньги наши и немецкие, и с приграничного московского государства, но найдешь там так же франнцузские луидоры, эскудо, дублоны, цейхины…
– В другом сундучке я собрал потрясающую бижутерию. Перстни, броши, цепочки и многое другое. Замок наш прекрасно меблирован, полон драгоценных изделий с Персии, Турции, Арабии, из Бухары и Самарканда и немногим уступает резиденциям наиглавнейшим в королевстве вельможам.
Он снова приостановился, хватая воздух широко открытым ртом, а когда минул достаточно значительный отрезок времени, заговорил снова:
– Все это, добро всякое: драгоценности, мебель, ковры, меха дорогие, лошади и скот, все это досталось мне тяжким трудом, упорной борьбой с ежедневной нищетой… По много раз бросал я вызов судьбе. Много раз жестокая судьба бросала меня на колени. Бывало, сомневался, что когда-либо смогу ее перебороть, и все-таки не снижал усилий.
– Теперь, когда я уйду в лучший мир, все, что было моим, станет твоей собственностью. Такова закономерность. Что теперь сделаешь с этим огромным наследством – не мое дело. Можешь им пользоваться, пока не исчерпаешь, хватило бы тебе только сил и здоровья. Но все же помни, что золото, серебро и камни, ковры и мебель, поля и пастбища, замок, скот и своры псов – все это только ничтожность мира сего. Пыль, прах и ничто.
– Оглядись, сын мой, вокруг. -продолжил он.
Оглядись внимательно, разгляди, сколько нищеты, мучений и несчастья! Не будь гордым и высокомерным с того только повода, что родился в замке, а не где-нибудь в дымной избе, и что спал на шелках и позолоте, а не на охапке соломы.
– Подумай о несчастных, у которых желудок постоянно присыхает к позвоночнику, у которых жены так тяжко трудятся, что теряют свою женственность задолго до того, как постареют, в то же время их дети больше на испуганных зверьков похожи, а не на человеческие существа.
Сын, слыша отцовские слова, заплакал, жалостью проникнутый, припал к рукам родителя, взял их в свои ладони и осыпая поцелуями, сказал:
– Что мне с этого богатства, если тебя утрачу? Не беспокоюсь я о золоте и серебре, не о рысаках породистых кровей, а наименьше об этом замке, который своими стрельчатыми башнями господствует над окрестностями.
– Могу ли я тебя понимать так, что отказываешься ты от принадлежащего тебе наследства? – спросил умерающий.
– Не иначе, как так. Не хочу ничего. Ничего!
– Обдумай это, сын мой, еще раз. И обдумай хорошо!
– Обдумал. – ответил молодец. – Вполне мне хватит головы на плечах для мышления, а рук для работы.
Тут же старик приказал перенести себя вместе с кроватью в одну из хат на селе, а когда оказался там, обратился к сыну:
– Теперь смотри внимательно в окно.
Едва проговорил эти слова, как страшный грохот сотряс воздух. Задрожала земля, клубы дыма и пыли затмили солнечный блеск. А на том месте, где до этого гордо возносились стены замка, башни, ворота, башенки, виднелась только груда обломков, по которым местами, питаясь искореженными стропилами и досками, ползали языки пламени.
– А теперь прощайте. – сказал старик сыну и старому слуге, и тут же испустил дух.
Долго юноша стоял, как окаменелый, не понимая, почему отец наказал в последнюю минуту своей жизни уничтожить то, что с таким трудом собрал и чем гордился.
Долго юноша плакал о родителе, который много лет был ему одновременно отцом и матерью.
– Не плачьте, панич. – утешал его старый слуга, которого бывший пан оберегал своим покровительством. – Не плачьте. Время лечит всякие раны, даже найтяжелейшие. Так и вашу вылечит. Не сейчас, так через месяц, не через месяц, так через год. Если захотите, не оставлю вас никогда. Посоветую, подскажу, помогу, если будет потребность. Я же вас, панич, вынянчил на своих коленях и считаю за сына.
– Спасибо тебе, старый, сто раз спасибо. Не познаешь при мне беды, всегда будешь иметь крышу над головой и живот полный. А сейчас самое главное – подумать о похоронах.
Когда скорбные торжества подошли к концу, и комья желтой глины, гремя о крышку, начали падать на гроб, чтобы вскоре укрыть его, когда гробовщик укладывал холмик земли над простою могилой – так как старый пан не пожелал лежать в могиле из камня – его сын созвал все село на площадь перед костелом.
Когда наконец собрались все: мужики, бабы, детвора, – обратился к ним с такими словами:
– Вы, конечно, знаете, отец мой, покойник, немалое оставил богатство. Могл бы, пользуясь им, до конца жизни не знать беды, – только есть, пить и веселиться. И то не знаю, смогл ли бы все истратить…
Вздох удивления пронесся над собрав-шимися.
– Но я – продолжил молодой пан. – решил иначе. Или я не имею здоровых рук? Или не имею головы на плечах? Или не хватает смелости? Воображения? Терпения?
– Так послушайте, что постановил с моим наследством сделать. Что имею – все разделю среди вас! Себе не оставлю ничего, кроме того, что ношу на себе, да несколько монет, чтобы первые недели не умерал с голода.
Шум поднялся большой среди толпы крестьян. Не было конца благословениям. А радость такая воцарилась среди собравшихся, что только для того, чтобы увидеть это, стоило раздать среди бедняков не только это богатство, но даже больше.
Молодой пан, оставив недвижимое и движимое своему доверенному, наказав ему, чтобы справедливо разделил все среди нуждающихся, взял в руки подорожный посох, с верным, старым слугой вместе, пешком двинулся к столице.
Хотя поначалу шляхта – разузнав о потрясающем жесте юноши, – взяла его на языки, насмехаясь над ним немилосердно. Ха! Принимая его даже за сумасшедшего. Позже, видя его правоту, доброту, трудолюбие и скромность, переменила мнение.
А его величество король – услышав эту историю – задумался глубоко, а потом сказал:
– Поставьте перед моими глазами этого человека.
Очень скоро – приказание монарха! – тот уже стоял перед ним, и владыка произнес:
– Людей таких как ты, встретишь редко, слишком редко. Не более одного на десять поколений. Грехом было б и недостойностью, если б я не захотел воспользоваться таким достоинством твоего сердца. С этого момента будешь ты одним из моих дворян и советников.
Поблагодарил молодец своего господина, склонился низко перед его величеством и сколько хватило сил, старался, чтобы тот в нем не разочаровался.
Вскоре так же – благодаря уму и расторопности соединенных с необычным трудолюбием и полным отсутствием корыстолюбия – приумножил славу и богатство своего края, а монарх в награду за эти заслуги, поставил его первым наместником в королевстве.
Перевод Анатолия Дячинского
Источник: Андрей Сарва, Наша общая радуга, Сандомир 1999